Мои родители были русскими, и я русская. Мой отец родился в Ровном, имении под Бобруйском, на бывших польских землях. Бабушка с дедушкой оставили всё и уехали из России во время Первой Мировой войны. Бабушка, конечно, хотела, чтобы отец тоже уехал в Польшу. В России бесновался большевизм, страшные дела творились.
Отец был социалистом, как вся русская интеллигенция, так что никогда, кроме того самого случая на санях, ни словом не вспоминал князя Львова, чью фамилию мы носим. Бабушка в восемнадцать лет окончила институт благородных девиц в Вильне, случайно встретила князя Львова, молодого офицера, тремя годами старше ее. Вскоре они поженились и поселились в Петербурге. Дед был картежником, бретером. Не помню, сколько у них было детей, но выжили двое — папа, младший, и тетя, старше его года на три. Прадед очень заботился о бабушке, единственной дочери, потому что его жена и вторая дочь умерли, и уговорил ее развестись. Папе было десять лет, когда бабушка разошлась с князем Львовым. Прадед тут же повез ее в Италию, чтобы там она за год забыла о муже. Потом бабушка познакомилась со «вторым дедом». Он был немного младше ее. Они прожили вместе очень долго, счастливо, и бабушка была окружена заботой и достатком. Вместе они вырастили папу.
Когда в 1921 году семейство Львовых приехало в Польшу, отец Лидии стал учителем в русской гимназии в Новогрудке, потом агрономом и преподавателем сельскохозяйственной школы в пригороде и, наконец, с учетом его высокой квалификации, — уездным агрономом. Лидия ходила в государственную общеобразовательную школу, потом в школу монахинь-назаретянок, в 1930 году сдала экзамен в гимназию. Каникулы проводила на Виленщине, возле Нарочи, тогда самого большого польского озера.
В Новогрудке жило много русских, мама поначалу вообще не знала польского, но училась. У родителей быстро сложился круг общения. Отец как уездный агроном относился, наверное, к сливкам местного общества; у нас даже староста бывал. Люди тогда встречались, бывали на балах, ходили друг к другу в гости. Славно тогда жилось. Только с квартирами было трудно, потому что Новогрудок — небольшой город. Мы все время переезжали. Самое большее у нас было три комнаты, но преимущественно жили в двух. Это был спокойный, веселый интеллигентский дом. Мы говорили по-русски, с окружающими — по-польски, в церковь ходили два раза в году. Читалось всё, что было доступно. Когда мне было десять лет, отец записал меня в Новогрудке в библиотеку. Мне очень понравился фильм «Тарзан», на который меня сводили родители, и я тогда захотела прочитать все книги о Тарзане.
Случалось мне терпеть незаслуженные обиды на уроках польского языка: я иногда употребляла русизмы, а учительница ужасно этого не любила. Но все же дома мы всегда говорили по-русски. В 1935 году, после смерти Пилсудского, Польша начала меняться. Отец был откровенно православным, и вдруг неожиданно воевода велит ему сменить вероисповедание. Это было условием, чтобы он остался на должности уездного агронома. Так что отец по собственному желанию уволился и получил работу на Виленщине, но уже не уездного агронома, а районного. Я отстаивала свое православие, когда была в гимназии, батюшка приходил проводить уроки. Это была очень дружественная школа, все были друг с другом вежливы,