Народный артист Г. Жжёнов: о сталинских лагерях, голоде, убийствах в ГУЛАГЕ

[al391]

Накануне, 22 марта, исполнилось 100 лет нашему выдающемуся актеру Георгию Жженову. Мы любим и помним его по легендарным ролям в фильмах «Путевка в жизнь» и «Чапаев». «Берегись автомобиля», «Горячий снег», «Экипаж», по замечательной киноэпопее о резиденте Михаиле Тульеве. Всего на счету Георгия Степановича около сотни киноролей.

Восхождение Жженова к признанию и славе было прервано арестом в конце 1936 года брата Бориса: бедный студент Ленинградского университета, он побоялся обморозить ноги в дикие холода декабря 1934-го и не пошел на прощание с застреленным Кировым. Последовало немедленное отчисление, лишение прописки, затем арест и 7-летний срок за «антисоветскую деятельность и террористические настроения». В 1943-м он умер от дистрофии в шахтах Воркуты.

Семью выслали в Казахстан, но Георгий, занятый в съемках фильма Сергея Герасимова «Комсомольск», заявил, что высылка незаконна, и отправился со съемочной группой на Дальний Восток.  Но июльской ночью 1938-го за ним пришли. Во время поездки на Дальний Восток Жженов познакомился и эпизодически общался с американцем Файмонвиллом, и теперь его обвиняли в шпионаже в пользу США.

23-летний Георгий сопротивлялся из последних сил, писал гневные заявления во всевозможные инстанции, вплоть до Сталина и Калинина. Но пытки, издевательство голодом и жаждой доконали парня. Изможденный, на грани помешательства, он подписал протокол. Потом «пошел в отказ», но было поздно. Жженов получил пять лет колымских лагерей, затем, решением Особого совещания, срок был продлен еще почти на два года. Особое совещание при НКВД – это был внесудебный, внеконституционный орган, выносивший приговоры вплоть до расстрелов; таким образом были осуждены более 440 тыс. человек, из них более 10 тысяч приговорены к смертной казни.

Вот как годы спустя Георгий Степанович описывал чистилище колымских приисков, просто и наповал: «Летом топтать тайгу в болотной жиже, на комарах, задыхаясь в накомарниках, – это не сахар. Или зимой, в сорока-пятидесятиградусный мороз, по пояс в снегу, в нелепых «куропатках» – обуви из старых автомобильных покрышек, рожденной лагерными «модельерами» в военные годы взамен вышедшим из моды на Колыме уютным и теплым валенкам. Их не хватало в те трудные годы и на фронте». Безнаказанная вседозволенность начальников, голод, цинга, обморожения, язвы на ногах… Но и после освобождения из лагеря Жженов подвергался аресту, тюремному заключению и ссылке в Норильск. Муки прекратились только со смертью Сталина, Берии и с наступлением хрущевской «оттепели».

Воспоминания Георгия Жженова о сталинской инквизиции, тюрьмах и лагерях составили книгу «Прожитое». Мы публикуем наиболее жуткие фрагменты. Считайте это оплеухой по бесстыжим оборотням из пермской и петербургской администраций. Жаль, что мы утратили голос Жженова, который был живым воплощением чести, совести, мужественности. Он, в отличие от миллионов современников, нашел бы веские слова для чинуш, превращающих музей ГУЛАГа «Пермь-36» в «выставку достижений» вертухаев и способствующих в год 70-летия Победы неонацистским сборищам в родном городе Георгия Степановича, пережившем блокаду Петербурге.

«Кресты» – тюрьма одиночных камер. Лишь самые крайние на каждом ярусе галерей сдвоенные. Моя камера сдвоенная, крайняя… Нас в ней как сельдей в бочке! Вместо двух человек по норме – двадцать один человек, плюс «параша» – жуть!.. Она – единственное свободное пространство для вновь прибывшего. Некоторое время и я жил на «параше», пока кого-то не выдернули из камеры «с вещами» и не произошла соответственная подвижка мест…

Смрад, духота, вонь!.. На оправку и к умывальникам выгоняют дважды в сутки – и все это «на рысях», в спешке. Тюрьма переполнена сверх предела. Пропускная способность не соответствует «урожаю» последних лет. Весь тридцать восьмой год никаких прогулок, администрация не справляется…

В ожидании этапа в пересылку всех нас, человек сорок, рассчитавшихся за постой в «Крестах», сгрудили в одну из камер первого этажа корпуса, впритык друг к другу. Не помещавшихся вдавливали коленями и сапогами… Последние часы пребывания в «Крестах» тюремное начальство постаралось сделать особенно памятными. Около пятнадцати часов продержали нас стоя, прижатыми друг к другу настолько плотно, что нельзя было повернуться… За все время ни разу не вывели на оправку. Люди обливались потом… Не хватало кислорода… Кто не мог терпеть, мочились под себя. Вонь стояла несусветная!

А тут еще начальство тюрьмы распорядилось накормить баландой, причитавшейся нам согласно рациону и недоданной в этот день. И люди ели. Ели, несмотря на духоту и вонь, ели, потому что хотелось есть и потому что не знали, где и когда дадут пищу в следующий раз. По поднятым над головами рукам передавали друг другу миски с баландой. Кому досталась ложка, ставил миску себе на голову и ел ложкой, кто просто хлебал через край – держать миску нормально на уровне груди не позволяла теснота. Спал ли кто-нибудь из нас в эту душную августовскую ночь, не знаю… Если и спал, то наподобие лошади, стоя…

Интересно, о чем думали все эти притихшие, ушедшие в себя люди, мои товарищи по несчастью, стоявшие вокруг меня, вернее, висевшие вокруг меня друг на друге? Вероятно, о том же, о чем и я, хотя не все испытывали потрясение. В «нокдауне» находились те, кто, подобно мне, питал иллюзии насчет освобождения. Более взрослые и опытные оставили надежду дома еще в день ареста. И уж во всяком случае, столкнувшись со следствием, поняли, что возврата не будет.

В транзитной тюрьме Владивостока формировался этап заключенных на Колыму. Накануне отправки начальство умудрилось накормить этапируемых селедкой. Напоить же вовремя водой, утолить жажду – не удосужилось. Так весь путь пешком от Второй речки до бухты Золотой Рог к причалу заключенные вынуждены были терпеть, превозмогать жажду. И все последующие двенадцать-пятнадцать часов самой погрузки на корабль отчаянные просьбы дать воды игнорировались начальством, подавлялись конвоем грубо, жестко…

Первыми грузили лошадей. Несколько часов их бережно, поодиночке, заводили по широким трапам на палубу, размещали в специальных палубных надстройках, в отдельных стойлах для каждой лошади… В проходе между стойлами стояли бачки с питьевой водой (к каждому бачку привязана кружка) – для конвоя, для обслуги.

В отличие от лошадей, с людьми не церемонились… Как стадо баранов, гнали рысью, под осатанелый лай собак и улюлюканье конвоя, лихо… с присвистом и матерщиной. «Без последнего!..» (по последнему конвойный наносил разящий удар прикладом. – Прим. ред.)…

Когда наконец беременная лошадьми и людьми «Джурма» медленно отвалила от причала, в ее наглухо задраенном трюме, гудящем, как пчелиный улей, уже зрел жуткий, сумасшедший бунт. Корабль, набитый массой осатанелых от жажды людей, стонал, вопил сотнями исходящих пеной, охрипших глоток, требовал воды! ВОДЫ!! В-О-Д-Ы!!!

Капитан категорически отказался продолжать рейс. «До тех пор, пока люди не получат воду и не придут в себя, никто не заставит меня выйти в открытое море с сумасшедшим домом в трюме, – заявил он. – Немедленно напоите людей». И только после этого заявления до конвоя, кажется, дошло, какую опасность представляет взбунтовавшийся в море корабль с сотнями запертых в трюме, мучимых жаждой людей. Срочно была предпринята попытка подать заключенным воду. Раздраили трюмный люк. С палубы в ствол трюма, в этот ревущий зверинец, начали спускать на веревках бачки с пресной водой… Бесполезно – слишком поздно спохватились!..

Стоило только в проеме трюма появиться первому бачку, как мгновенно к нему бросились озверевшие, утратившие последний контроль над собой люди… С хриплыми воплями, сметая, давя и калеча друг друга, они карабкались по трюмным лестницам к спасительному бачку. Со всех сторон тянулись к нему сотни рук с мисками, кружками… Через мгновение бачок заметался из стороны в сторону, заплясал в воздухе, словно волейбольный мяч, был опрокинут и с концом обрезанной кем-то веревки исчез в недрах трюма. Вода из него так и не досталась никому, никого не напоила и, даже не долетев до днища трюма, у всех на глазах мгновенно превратилась в пыль, в брызги, в ничто… Следующие несколько попыток постигла та же участь.

Тогда в трюм спустились конвоиры. Короткими автоматными очередями по проходам трюма им удалось на какое-то время разогнать всех по нарам, приказав лежать и не двигаться… С верхней палубы в проем трюма быстро спустили огромную бочку, размотали в нее пожарный брезентовый шланг, подключили помпу…

Со всех нар за этой процедурой лихорадочно следили сотни воспаленных глаз – ждали… Слышно было, как заработала помпа, зашевелился, ожил шланг… в бочку полилась вода… И, как только автоматчики ретировались на лестницу и поднялись на палубу, – к воде кинулись люди. Мгновенно у бочки образовалась свалка. За место у водопоя началась драка, поножовщина… В ход пошли лезвия безопасных бритв, ножи, утаенные уголовниками после этапных шмонов… запахло кровью… Кто не сумел пробиться к бочке, бросились на лестницу к пожарному шлангу… Цеплялись за висящий, упругий от напора воды шланг, тянули его на себя… Ножами вспарывали, дырявили парусину… К хлеставшей из дыр воде подставляли разинутые, пересохшие рты и судорожно, жадно глотали ее… Давились, торопились, захлебывались… Вода из прорванных шлангов текла по лицам, телу, по набухшей одежде, стекала по ступенькам лестницы… Ее ловили в воздухе, облизывали ступеньки… К ней лезли друг через друга – сильные сталкивали с лестниц слабых, те остервенело сопротивлялись, хватались за набрякшую, сочившуюся водой одежду соседа… Как пиявки, впивались зубами, повисали на ней и с жадностью обсасывали… Торопились напиться, пока их не сбросили вниз, на дно трюма… Оттуда к водопою лезли и лезли новые толпы обезумевших от жажды зеков…

За пять суток пути корабля несколько сот заключенных оказались жертвами вспыхнувшей на корабле дизентерии. Многие из заболевших умерли в пути и были выброшены за борт – похоронены в холодных водах Охотского моря. Бедолаги не оправдали возложенного на них доверия Родины – обманули ГУЛАГ, посмели умереть раньше «положенного»… Колымским безымянным погостам они предпочли братскую могилу Охотского моря.
Кто хочет прочитать далее  вопоминание о сталинских лагерях см.:http://www.znak.com/moscow/articles/23-03-16-24/103711.html

Comments

[marivana53.livejournal.com]

ужас. Я его очень люблю.
сколько пришлось испытать....ни - за - что....
обхватить голову руками и выть ....что же мы за люди....едим себе подобных.