моральные истины и их человеческая цена ...

[al391]

Этические теории требуют как можно больше объективности для обеспечения своего авторитета при том противоречии этих теорий, что всякая нормативность в конце концов укоренена в неких  субъективных смыслах.  Иными словами, для того чтобы всякая этическая истина имела какую-то при­нудительную силу, необходимо чтобы она имела универсальную форму, которая обеспечивает ее общую передаваемость.

Рационалистическая философия, согласно своим поискам  логических  истин, стремится к универсальным формулам. Иудео-христианская этика, в свою очередь, всегда исходила и исходит из динамического начала — из того, что свободная воля человека составляет другую часть фундамента этики рядом с божественным присутствием и проявляется как живое «Ты» в живом двустороннем взаимоотношении.  И такого рода личное отношение всегда уникально и касается именно того, что Шестов выразил следующим образом: «Так что если критериумом обыкновенных научных истин является возможность сделать их для всех обязательным, то для истин веры приходится сказать, что они только в этом случае есть настоящие истины, если могут и умеют обходиться без согласия людей, когда равнодушны и к признанию, и к доказательствам».

В самом деле, библейские выражения, подобные изречению царя Давида: «Наставь меня, Господи, на путь Твой, и буду ходить в истине твоей», бессмысленны, если под «путем и истиной Господней» понимать только безличную объективную абстракцию, а истину рассматривать лишь как рациональное отношение между субъектом и его объектом, т. е. абстракцию без присутствия интенциональности, или как отношение, которое лишено смысла в отношении к человеческому существованию.

В Библии Бог предстает отнюдь не как некий неизменный безразличный принцип. Как иначе удалось бы и Аврааму, и Моисею добиться того, что Бог изменил свои решения, и как объяснить эти слова Божие: «И сказал Господь (Моисею): прощаю по слову твоему…»)? Неизменность и универсальность, являющиеся критериями абсо­лютной достоверности, скорее обозначают истину в парменидовском смысле, нежели «живого» библейского Бога, который, согласно апостолу Иоанну, «есть любовь».

Нормативные выражения в Священном Писании никогда не исходили из представления об «истине» как о неком автономном самодовлеющем авторитете, что также выражено и словами Паскаля: «Нельзя уважать ложь; но и неразумно преклоняться перед одной голой правдой». В православном христианском богословии существует также апофатический подход к вопросам, касающимся возможности человеческого знания о природе Бога. Подобная мысль встречается у Шестова: «Там где откровение, ни наша истина, ни наш разум, ни свет наш ни на что не нужны. Когда разум обессиливает, когда истина умирает, когда свет гаснет — тогда только слова откровения становятся доступны человеку. И, наоборот, пока у нас есть свет и, и разум, и истина — мы гоним от себя откровение. Пророческое вдохновение, по самой природе своей теснейшим образом связанное с откровением, только там и тогда начинается, когда все наши естественные способности искания кончаются».

 

Всякий раз, когда речь идет об «истине», неизбежно подразумевается сознательное отношение к чему-то, вследствие чего, если вообще было бы возможно говорить о чем-то существующем, независимо от сознания, в любом случае было бы бессмысленно предлагать что-то подобное в отношении к истине, тогда истина является выражением чего-то, а не существованием самим по себе.

А «рациональная истина», как выяснилось выше, не просто исчерпывается констатацией того, что дела обстоят так или так, а является определением того, как они, на самом деле, не просто обстоят, а должны обстоять. Поскольку этому должен­ство­ванию, в свою очередь, нельзя иметь какой-либо внерациональный источник, оно постоянно присутствует как некий самодовлеющий «Deus ex machina», беспрерывно поднимающий себя за волосы. Получается, что  рациональная этика, так же как «рации­ональная истина» в строгом смысле, весьма парадоксальное явление: с призывом к истине как единственной основе этической нормы неизбежно связан произвол; в истории философии этот произвол рациональной воли всякий раз скрывался за фасадом якобы объективного «разъяснения».