Cвобода и человек

[al391]

Онтологическое понимание свободы  возникает как реакция на самую острую проблемы для всякой религии —  проблему теодицеи, вопрос о существовании зла и причинах, по которым Бог терпит его присутствие.

С Августина, важнейшей причиной существования зла христианство полагает свободную волю человека, дарованную ему Творцом и неверно используемую в мире. Однако так понимаемая свобода может быть оценена скорее как чистая субъективность, в пределе – произвол, который негативно метит человека,  но ничего не объясняет в природе зла.

Конечно же,  свобода тем же Августином понимается и как равенство всех людей перед Богом, которое делает каждую душу свободной от внешней иерархичности и манипулирования со стороны общества. Вместе с тем страдание и искупление, как необходимые испытания для добродетельного пути высоко нравственной души, предполагают наличие (и даже необходимость) внешней несвободы, оказываемого извне давления на «испытуемую» личность. Т.о., свобода во внешнем мире не является ценностью самой по себе, она важна лишь как внутреннее переживание себя как равного другим, в то время, как реально испытание страданий несвободой являются вполне благоприятными и даже необходимыми. По этой версии получается, что несвобода  важнее и нужнее, чем свобода…

        Так же надо видеть, что свобода как высшая ценность в христианстве, есть достижение спасения и освобождения. Само же состояние освобождения, однако, не тождественно свободе. Свобода есть возможность и потенция всего, любого пути и направления, в то время как освобождение — это преодоление зависимости от внешнего. Таким образом, освобождение уже не может предполагать возможности нового состояния несвободы, в то время как свобода эту возможность утверждает, ни сколько не теряя от этого своей сути.  В экзистенциальной христианской философии, отметим, такая свобода сравнима с возвращением в дом бытия, который, после долгого скитания, обретает одинокая человеческая экзистенция. Заметим, что в  этом состоянии достигается «конечная» свобода, особенность которой состоит в том, что она уже не есть возможность новых несвобод (ибо она вечна) и, следовательно, уже не может быть оценена как Свобода абсолютная.

Два слова о понимании проблемы в православной философии: вера русского человека, в отличии от западного, по мысли И.В.Киреевского, уникальна тем, что она вырастает не из страха перед Богом и последующим воздаянием за грехи земной жизни, а из любви к Богу как к Отцу, вне которой христианская душа немыслима. Любовь же есть воплощение самого горячего индивидуального воления субъекта и может быть только проявлением свободного внутреннего чувства, так как насилие и принуждение в этом отношении не приемлемы. Таким образом, в православной философии триединство веры, любви и свободы выступает необходимым основанием понимания высшей нравственной причастности человека к божественному бытию и, в то же время, не противоречат его свободному выбору. Однако, при этом следует признать безусловную чистоту и нравственную положительность человеческой природы, которой внутренне должно быть присуще стремление к Добру. Этот идеалистический взгляд на человека, в целом характерный для русской славянофильской идеи, в европейской философии XIX-XX вв. был неоднократно подвержен столь уничтожительной критике, что может оставаться безусловным только как нравственная модель или идеал.

Онтологизация свободы начинается в философии Нового времени, весьма интересно проявляясь  и в русской религиозной философии XIX-XX вв. Именно здесь (в первую очередь, у Н. Бердяева) идея свободы выводится за рамки божественного мира и выступает уже не в виде дара человеку, открывающего возможность нравственного выбора, но как безграничная возможность и хаос потенций для всего мироздания, одним из проявлений которого становится сам христианский Бог, помогающий человеку совершить выбор в пользу добра. Свобода, таким образом, выступает первичной онтологической

категорией, вне которой не мыслимы и идеи Бога, Добра, Зла, Человека, Природы и т.д.

Свобода онтологическая (по Н. Бердяеву — «первичная») выступает возможностью, условием существования Добра и Зла и, следовательно, не может иметь однозначно позитивной моральной оценки. Почему же высшей идеей религиозной нравственной философии выступает не Добро, Бог или Любовь, а именно Свобода? Объяснение этого может быть связано с анализом развития европейской цивилизации в целом, где ценность свободы сложилась гораздо раньше, чем возникло христианство и была присуща внутреннему духу этого инновационного общества. Стремление к свободе, мало знакомое традиционному обществу, становится одним из ведущих ценностных ориентиров развития западного мира, реализация которого постепенно становилась реальностью и была сопряжена с техническими, научными и социальными революциями. Ориентир на достижение свободы, надо признать, остается ведущим в современном западном обществе, несмотря на порождаемые им проблемы и новые несвободы.

Ценность свободы, утверждаемая христианством и всей европейской культурой в целом, как видим, имеет глубокие основания и неизбежно порождает новые противоречия своим воплощением. Стремление к внешней свободе становится определяющим для светской западной культуры, в то время как стремление ко внутреннему освобождению (так же достаточно относительное) — основой  развивающейся религиозно-философской доктрины христианства.