Философ и культуролог А. Архангельский: КУЛЬТУРА КАК ФАКТОР РАЗВИТИЯ (лекция)

[al391]

Цель исследования: посмотреть, действительно ли существуют некоторые неформальные культурные институты, воспроизводимые из поколения в поколение, которые оказывают прямое воздействие и на трудовую этику, и на успешность или неуспешность того или иного направления в бизнесе. И в связи с этим – есть ли у России шансы вписаться в модернизационную кривую или таких шансов нет? То, чем мы обладаем, – это недостатки, особенности, преимущества? Что это такое, и вообще есть ли они на самом деле или это все выдумка? Поэтому собралась такая сложная группа. Одни шкурой чувствуют жизнь и мыслят образами, как Павел Семенович Лунгин (художник все-таки больше мыслит образами, хотя это тоже опасно, потому что на ум приходит собачка Павлова со второй сигнальной системой). Это Найшуль (которого вы, наверное, знаете) – человек, который ходит и бормочет не очень понятные слова, бормочет, бормочет, а потом доборматывается до каких-то прорывных идей. Среди прочего, он – автор идеи ваучера, правда, не в том виде, в каком она реализовалась. Аузан – очень четкий, институционально мыслящий экономист. И я – «про культуру». У нас даже нестыковка тем, но, тем не менее, можно посмотреть с разных концов. Для начала мы договорились, что под «культурой» мы понимаем всю сеть общественных институтов, которые отвечают за производство, трансляцию, сохранение, разрушение, смысл ценностей. В этом отношении искусство – очень важная вещь, но это ядро, наиболее ярко предъявленное миру и обществу, а механизмы – гораздо более широкие.

Второе, о чем мы договорились,  что будем использовать знаменитые статистические таблицы Мэдисона и работать по методике Инглхарта с ценностными шкалами. Этот доклад не будет опубликован никогда, потому что он был сделан как вспомогательный по заказу «Стратегии – 2020», но и прав на него ни у кого нет, поэтому, если кому-то будет интересно, смогут посмотреть, как это устроено – я могу его в полном виде со всеми таблицами послать.

Под модернизацией, в данном случае экономической, понималось такое развитие экономики, которое позволяет обществу не падать под воздействием серьезных внутренних и внешних ударов. То есть, экономика не ломается, она может замедлиться, опять восстанавиться, то есть идет развитие по кривой «А» – такой кривой, которая позволяет вкладывать бесконечно. Это то, что сегодня называется «текучий модерн». И с этой точки зрения, выделяется группа стран, которые вступили на успешный путь модернизации до Второй мировой войны, и есть группа стран, которая вступила на этот путь модернизации после Второй мировой войны. Ядро стран первой группы – это европейские страны, Америка. Одна страна, про которую имеет смысл поразмышлять, – Турция, которая путь этот не прошла, хотя и не отказалась от него, поскольку задача модернизации была поставлена и вполне четко сформулирована Ататюрком. И группа послевоенных стран (их примерно 50), которые пытались выйти на эту кривую «А», но большинство из них не вышло. Идут споры насчет Малайзии, но по общему согласию это Гонконг, Япония, Тайвань, Сингапур и Южная Корея.

Нетрудно заметить, что послевоенная группа успешно прошедших путь модернизации стран, структурно внутри не вестернизированы, ни одна из них не потеряла национального своеобразия, ни одна из них не осталась неизменной. Это очень важное сочетание – все менялись, сохраняя себя через бесконечные перемены. При наложении кривых экономического развития на кривую смены ценностных рядов по Инглхарту получается корреляция. Во всех этих странах происходили перемены в ценностных шкалах, и происходили они параллельно с экономическим ростом. Что чем обусловлено – я не экономист, не буду рассуждать. Но эта связь прослеживается –

происходит рост ценности индивидуального самовыражения, рост секулярного отношения к миру. Секулярного – это не значит антирелигиозного, это когда человек может объяснять собственное метафизическое существование, апеллируя к высшим силам, но не объясняет все в своей жизни апелляцией к высшим силам, потому что он отвечает, в том числе и перед высшими силами, за самореализацию.

При этом были страны, которые имели гораздо лучшие предпосылки на точке входа, и у них ничего не получилось – например, Аргентина. Очень важно посмотреть на две страны. У одной то ли получится, то ли нет, но она еще не прошла свой путь, хотя идет очень давно, – это Турция. И страна, которая провалилась, хотя имела замечательные послевоенные стартовые условия: европеизированная структура эмиграции, образованный слой, высокая культурная традиция, Борхес – директор национальной библиотеки, литература, дороги, то есть все предпосылки для модернизационного рывка у Аргентины имелись. При этом она потихонечку сползла в то приятное, немодернизированное состояние, которое позволяет жить, но не позволяет развиваться, не позволяет меняться, а позволяет стагнировать – прекрасное дешевое вино, потому что дешевые земли, замечательное мясо, все в порядке, но по своим шансам, по своим послевоенным претензиям Аргентина была страной другого замаха.

Мы видим, что Турция, в отличие от других стран, вступила на путь насильственной модернизации, то есть модернизации, которая ломала существующую традицию, формальные и неформальные институты (формальные институты, которые поддерживаются извне государством, неформальные, которые передаются из поколения в поколение через слово). Ататюрк исходил из того, что времени нет, невозможно совместить модернизационные задачи с турецкой национальной религиозной традицией. Путь не пройден до сих пор, как мы видим. Есть армия – институт, который стоит на страже модернизации, но этот институт слабеет от поколения к поколению. Страна поменялась в городах, но не поменялась в деревнях. Мы видим европеизированный Стамбул, бюрократизированную Анкару и фундаменталистскую деревню, которая выбирает власть. Стамбул бунтует, а армия, которая совершила несколько переворотов, слабеет от поколения к поколению. Турция выбрала путь насильственной модернизации, который взламывает национальное культурное своеобразие.

Аргентина пошла противоположным путем. Аргентинская военная, политическая и во многом религиозная, еще в большей степени интеллектуальная элиты сошлись на том, что есть набор аргентинских культурных матриц. Мы всегда предпочтем вождя демократической договоренности, мы хорошие, потому что ни на кого не похожи, и мы всегда будем такими замечательными, потому что мы должны хранить заветы отцов. Как выразился бы один российский политический деятель, у нас невзламываемые коды национальной культуры. И это привело к тому, что страна просто остановилась в развитии, хотя имела хорошие стартовые условия. То есть, и революционный слом об колено, и архаизация, оправдываемая существованием невзламываемых национальных кодов приводят к неуспешной модернизации, даже если хороши стартовые условия.

Что касается успешных стран, то везде экономические процессы сопровождались мощными модернизационными процессами в области культуры, понимаемой широко как сети институтов, порождающих ценности и смыслы – от школы до телевидения (тогда не было сети), от культуры городских практик до социальных культурных практик. Все это было включено в осознанную, постепенную, нереволюционную переработку, развитие. Модернизация оказывается мощным социокультурным процессом, а не только экономическим, бюрократическим и т.д.

При этом демократия не является условием успешной модернизации, но всегда есть институциональные изъятия, компенсирующие отсутствие демократии на стадии входа в модернизацию. Сингапур – понятно, что авторитарная политическая модель, но есть одно изъятие: высшим арбитражным судом является Лондонский королевский суд.

Из зала: Внешнее управление.

Александр Архангельский: Нет, не внешнее управление. Элиты, в том числе и политически авторитарные элиты, договорились, что есть одно изъятие: полной демократии не будет, по крайней мере, одно поколение, пока не сформируются условия, но если не будет внешнего арбитража, по отношению к нам, мы поглотим все – так устроены государство и бизнес. Правда? Гениальная пушкинская фраза: « "Все мое", – сказало злато; / "Все мое", – сказал булат. / "Все куплю", – сказало злато; / "Все возьму", – сказал булат». Вот вам крупные корпорации и государство. Должно быть какое-то изъятие, невозможно поглотить. Если вводится железная стена, вы не договоритесь с Лондонским судом об арбитражных делах. И все – это единственный механизм, который остается. Дальше процесс модернизации часто бывает неприятен для тех, кто этот процесс запускает. Жесткие авторитарные южно-корейские элиты запускают процесс модернизации, и мы знаем, что в итоге с этими военными элитами оказывается – неблагодарное общество сажает эти элиты на скамью подсудимых. Поскольку ценности такие, значит, все равны перед законом.

Что еще принципиально важно? Модернизация – это мощный социокультурный процесс, а не только экономический и не только политический. Вопрос: есть ли в России на протяжении обозримой, то есть хорошо документированной части ее истории, например, с XVIII века и выше, примеры успешных модернизационных проектов? Любимое выражение в России: «Всегда было так, поэтому никогда ничего не будет». Вообще, в истории – никогда не говори «никогда» и никогда не говори «всегда» – когда-то что-то началось, когда-то что-то закончилось, любая традиция – это бывшая новация, архаический институт – это бывший революционный институт. Мы точно знаем, что можем такие примеры назвать. Из петровских реформ что-то стало долгоиграющим, а что-то не стало. Модернизационные проекты всегда долгоиграющие. Армия и флот стали «долгоиграющими». Что бы ни делалось с дедовщиной в позднесоветское время, что бы ни вытворялось с самой армейской системой в постпостсоветское время, российская армия на протяжении трех столетий побеждала, она строилась по одним и тем же принципам, армейская система воспроизводилась. Даже когда менялся строй, армия распадалась, тут же приходил Троцкий, который ее воссоздавал в течении короткого времени, не потому что Троцкий – гений, а потому, что Петр создал воссоздаваемую модель, ее долго надо разрушать.

Леонид Вайсберг: И побеждала, и проигрывала.

Александр Архангельский: Как любая армия, но армия, которая умела побеждать.

Леонид Вайсберг: И умела проигрывать.

Александр Архангельский: Умела и проигрывать – тоже большое искусство. Можем говорить об успешной, ненасильственной модернизации языка в пушкинскую эпоху, которая чревата многими негативными последствиями. Такой рывок в развитии языка был совершен, что язык немножко подморозился (он менялся гораздо медленнее). Прорыв был невероятный, он работоспособен, он годится почти до сегодняшнего дня, хотя начинается непонимание – уже выросло поколение, для которого не очевидно понимание языка классической литературы. Почти карикатурный пример – дети, читающие Пушкина: «Бразды пушистые взрывая / Летит кибитка удалая. / Ямщик сидит на облучке / В тулупе, в красном кушачке». Ничего не понятно: какие такие летят кибитки, кого они взрывают, кто такие пушистые бразды и т.д. Тем не менее, красиво, и есть люди, что понимают. А язык – это и есть те люди, что понимают. Мы что, действительно, понимаем до глубины все, что говорим? Нет, но модель понятна.

Шутки в сторону. Теперь – опрос, который был проведен. Я, заметьте, не останавливаюсь на негативе, потому что, если мы сейчас начнем говорить про то, какие у нас условия, утяжеляющие вход, мы на это потратим все время и не посмотрим, есть ли хоть какие-то шансы, на что опереться. Опрос был проведен в России, а также в корпорациях, которые, как минимум, учреждены западными брендодателями, но где работают россияне – в ФРГ (Берлин, Северный Рейн-Вестфалия) и в США (Нью-Йорк). Этническая принадлежности не выяснялась, языковая и культурная самоидентификация была сколько-нибудь значима. Опрашивали, существуют ли, с точки зрения этих работников, какие-то специфические культурные черты, принципиально отличающие российского работника от его коллег ведущих стран Запада, и какова связь между выявленными чертами и процессами вписывания, встраивания в модернизированные экономики. На основе этих интервью большинство подтвердило, что такие черты есть, и люди ощущают себя носителями этих черт. Строго говоря, мы сами можем их легко восстановить. Первый вопрос, который любой из нас задает самому себе, если я – руководитель: что проще, самому сделать или объяснить сотрудникам, как нужно делать, и отслеживать то, как они это делают? Типовой русский руководитель, скорее, сделает сам, чем будет долго и нудно объяснять другим, что нужно делать, а потом отслеживать, как другие это делают. Что нам проще – осуществить прорывной проект, требующий нестандартных штучных решений, или конвеерно воспроизводить существующие готовые матрицы? Какие проекты даже в советскую эпоху работали, а какие не работали? Ракетная промышленность была, авиационная была, с автомобилями всегда было плохо. Очень важно, что, когда возникает прорывной проект, под него строится стандартизованное производство. Космическая промышленность предполагает высокоточное стандартизованное производство вокруг. Если есть большой проект, вокруг него выстраивается стандартизованное производство. Индивидуализм выше, чем коллективизм и т.д.

Из зала: Наоборот, наверное?

Александр Архангельский: Индивидуализм? Вы попробуйте в России что-нибудь коллективное сделать. Мы сейчас не про слова говорим, мы – про действия. Мы не про то, как мы себя описываем, а про то, как мы живем. Кто входит в кондоминиумы? Что такое собрание российского кондоминиума? Проблема в гипериндивиндуализме, который прикрывается ссылками на мощную коллективистскую традицию.

Леонид Вайсберг: А кто был на собрании нью-йоркского кондоминиума?

Александр Архангельский: Нью-йоркского – не был, но во Франции я состою в двух кондоминиумах – грыземся, но договариваемся и уходим с собрания с принятыми решениями. При этом это не элиты, это обычные мелкие буржуа, соответственно, обыватели. Там кондоминиумы работают.

При таком самоощущении люди отвечают, что с этими особенностями, а это особенности, проще делать карьеру в малом и среднем бизнесе, то есть там, где востребованы штучные решения, где не так много сотрудников, и можно вмешаться в ход событий. Труднее делать карьеру в крупных корпорациях, где все формализовано, расписано по ролям и т.д. Попадая в другой институциональный слой жизни, люди перестают говорить о том, что никогда невозможно, потому что никогда не было. Проблема не столько в них, сколько в институциональных препятствиях. Таким образом, это описывается как набор особенностей, а не как система недостатков. С этим можно работать, главное не создавать институциональные препятствия.

Мы исходим из того, что в окружающем нас российском мире есть проблемы с тем, что катастрофически мало модернизационных проектов. Все проекты либо архаические, либо революционные. Я попробую развести эти понятия и для этого некритически буду использовать искусствоведческие термины – они на поверхности и с их помощью удобнее это описать, экономическими – тяжелее.

Пример про архаику: «Грачи прилетели» Саврасова – это для нас типовой пример архаического искусства. В момент возникновения произведение было прорывным, но стало архаическим. Что является одним из признаков архаики? Она хороша? Хороша. Можно ли с ней работать? Невозможно, потому что вы должны убить Саврасова, чтобы сделать его другим. Он такой, какой есть – в одной стилистике все картины. «Черный квадрат» Малевича – авангард. Он такой, какой есть, с ним тоже невозможно работать. Можно сделать один черный квадрат, два, десять, пятнадцать, он останется одним черным квадратом. Его отличие от архаики в том, что архаика слишком связана с существующей традицией, она не может от нее отмахнуться, она в ней увязает. А революционный прорыв, авангардный прорыв сбрасывает со счетов все, что есть сегодня, и прорывается туда, куда традиция не позволяет ему прорваться. Но он штучный, он не тиражируется – тиражируй сколько угодно, только будем иметь именно тираж, а не перемены, он не станет изменением. И есть текучий модерн, который опознаваемый и при этом масштабируемый и тиражируемый. Возьмем архитектуру. Куда бы мы ни приехали, от Перми до Питера и от Москвы до Вены мы всюду увидим архитектуру модерна, опознаем ее. При этом она может быть дорогой и дешевой, для больших городов и для малых, из хорошего материала и не очень, но она остается стилистикой текучего модерна. Так же примерно происходит и с общественными институтами. Созданная Петром I Академия наук – это институт архаический, модерна или авангарда? Понятно, что это архаический институт. Его архаика заключается в том, что его можно сузить или уничтожить, но нельзя переменить – он такой, какой есть. Сколько бы с ним ни боролись, все равно возвращаемся к этой структуре. Между прочим, мало кто помнит, что последний пленум, на котором выступал Никита Сергеевич Хрущев, и который вошел в историю КПСС как пленум, которого не было, был посвящен проекту модернизации Академии наук. Никита Сергеевич предлагал все академии разобрать, Сельскохозяйственную академию отправить в деревню, Академию наук резко модернизировать, то есть превратить практически в отдел при ЦК КПСС, и это вызвало настолько большое напряжение, что доклад на пленуме не был опубликован. Это пленум, которого не было.

Леонид Вайсберг: Не совсем так. Я знаю детально эти события – у него не было идеи разогнать, и он, в конце концов, сказал, что связываться с Академией наук, все равно, что стричь свинью – визгу много, а шерсти мало. Но это не был пленум, и он с учеными жил нормально. Расскажу вам, если хотите, про его отношения с Трапезниковым, и Трапезникова с Академией.

Александр Архангельский: Это здорово. Он жил с учеными нормально – с этим никто не спорит, но мы про Академию наук, мы про институт, а не про ученых.

Евгений Баки-Бородов (заместитель генерального директора, компания «Мониторинг»): Как я понимаю, Путин процитировал, это решение.

Леонид Вайсберг: Он процитировал его совершенно по другому поводу, когда обсуждал вопрос о Сноудене. Тогда он произнес эту фразу Хрущева, не относящуюся совершенно к Академии. Был такой факт...

Оксана Жиронкина: Хорошо, давайте тогда остановим дискуссию.

Александр Архангельский: Я очень рад этому уточнению, поскольку не являюсь историком науки. Я ссылаюсь на книгу Таубмана, в которой говорится об этом пленуме, как о пленуме, которого не было, и подтверждается в книге Сергея Никитича Хрущева (не «Рождение сверхдержавы», а «Трилогия об отце»). Верю в то, что было принципиально иначе, но мне вполне достаточно этого источника, для того чтобы высказать некоторые мысли.

У нее есть функция золотого стандарта – если Академия наук говорит, что это наука, значит, это наука, а если она не говорит, что это наука, значит, не наука. При этом она может быть трусливой, коррумпированной, какой угодно, но когда вопрос встает – наука или не наука – Академия наук, скрипя зубами, начинает говорить: «Это не наука». Последний яркий пример с Петриком, когда Грызлов выкручивал руки Академии, заставляя признать открытия Петрика наукой. Они бы и рады, но нельзя, не получается.

Сколково – типичный авангардный проект. Для того чтобы этот проект реализовался, надо отмести всю существующую инфраструктуру, оградить бетонным забором, ввести отдельные правила, включая таможенные, и в этих условиях институционального изъятия этот проект будет работать. Тиражировать его не получается. Модернизационные проекты, текучие, меняющиеся, втягивающие человека в современность, крайне редки – и это огромная проблема. Проблема в том, что начальство считает, что модернизация, может уже и не нужна, а если нужна, то это, скорее, набор бюрократических решений и правил, которые мы сейчас примем, и они будут действовать или не будут действовать. А культура – это система институтов, которые призваны охранять традицию. И то, что мы видим и слышим, – это попытки сохранения традиции ради стабильности, ради преодоления страха перед цифровым будущим, которое устроено совсем не так, как хотелось бы нам. Никогда не говори «никогда» – с нашей точки зрения, все шансы есть при двух условиях: при наличии политической воли и понимания того, что с ценностями придется работать.

Есть институты, которые работают с ценностями (только с ценностями, а не с идеологией) – например, школа. Заметьте, что сегодня идет борьба за идеологию, а не за ценности. Ценности – это то, что мы неформально в себе носим, те практики, в которые мы втягиваемся в процессе жизни. А идеология – это то, что нам предлагается как некая надстройка. Борьба за единый учебник по истории вредна, с точки зрения уничтожения разнообразия существующих программ, и бесполезна, с точки зрения заявленного результата. Не будет этот школьный учебник форматировать идеологическое сознание школьников, живущих в другой информационной, геополитической среде, пользующихся огромным количеством источников. Это будет либо начетничество – сказали, мы сделаем, отвяжитесь, либо позднесоветское жульничество, когда мы два пишем, три в уме. Но это больше не работает, это ушло, поэтому мы потеряем еще какое-то количество времени и все равно вернемся и к задачам развития, и к тому, что не идеологии правят современным миром. Это тезисы, которыми хотелось бы поделиться, а дальше переходим в режим диалога, спора, опровержений, поскольку он уже все равно начался.

Оксана Жиронкина: У вас в презентации было резюме, какие в связи с этим есть пути – может быть, вы подведете итог?

Александр Архангельский: Еще раз говорю, если мы хотим работать с ценностной шкалой, то должны быть вполне современные культурные практики, втягивание в культурные практики. Я объясню. Есть такой архаический институт, который называется «библиотека». И когда в конце 1990-х ты разговаривал с библиотекарем, приходилось вздыхать, потому это было про прошлое, про то, как оно было... А потом жизнь поставила перед выбором – или вы вписываетесь в современность или исчезаете. И перемены пошли семимильными шагами. Сегодня библиотекарь – это человек цифровой эпохи, по определению. Не нужно было ставить другого человека на это место, просто втянувшись в современность, библиотекари начали меняться. Библиотеки как пространства меняются гораздо медленнее, но в Москве на это была сделана ставка. Проект работает – я вхожу в библиотечный совет. Задача заключается в том, чтобы сначала сделать восемь модульных библиотек, а дальше пошагово все районные библиотеки «вернуть» горожанам. Что такое современная российская районная библиотека в крупном городе? Это героическая оборона против неприятеля. Как выглядит современная российская библиотека? Это решетки на окнах, бронированные двери, темные углы, закутки, целенаправленный свет, который уже в мире не используют, никаких мультимедийных ресурсов, никаких дискуссионных площадок, никаких кафе – там нечего делать молодому человеку. Пожилому тоже там делать нечего, потому что пожилой, если он интеллектуал, в крупном городе пойдет в центральную библиотеку. Что ему в районной делать? Социальных задач перед библиотеками мы не ставим – мы не помогаем пенсионерам заполнять бумаги, не оказываем юридические услуги, то есть библиотека как институт какая была, так и замерла. Сами библиотекари не менялись. Восемь библиотек, которые перестроили, мгновенно привели к тому, что люди туда вернулись. Библиотека Маяковского на Чистых прудах, библиотека в глубине дворов на Ленинском проспекте, которая мгновенно превратилась в центр жизни. И сделана только часть – пока произведены не очень дорогие архитектурные преобразования, создана совершенно другая модель деятельности. И сразу происходит втягивание в городское пространство.

Оксана Жиронкина: Я правильно помню, что это какие-то точки – библиотеки, арт-центры, школы, это малый бизнес и креативные индустрии?

Александр Архангельский: Да, школы, малый бизнес и креативный бизнес, который все и вытягивает.