Неизбывность русской имперской мысли как симптом ...

[al391]

Идеологические основы мировой гегемонии России были заложены не только Николаем, Бенкендорфом и Уваровым, но Чаадаевым, Пушкиным, Гоголем, Тютчевым и так далее, кого из образованного сословия ни возьми. Причем “необъятное умственное дело” все дружно оставляли на потом, на светлое будущее, которое обязательно наступит – после того, как Россия “возьмет все силой”!

Сила, кулак – ключевой тезис нашей государственной ментальности. Вспомните хотя бы, как Пушкин писал Вяземскому во время польского восстания 1830-31 гг., переживая за имперскую целостность и величие: “...Все-таки их надобно задушить, и наша медлительность мучительна...” Как он опасался вмешательства Запада в конфликт, который считал “семейной распрей”. Как он откликнулся патриотическими стихами (“Бородинская годовщина”, “Клеветникам России” и др.):

Вы грозны на словах – попробуйте на деле!
Иль старый богатырь, покойный на постеле,
Не в силах завинтить свой измаильский штык?
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
От потрясенного Кремля
До стен недвижного Китая,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет русская земля?..
Так высылайте ж к нам, витии,
Своих озлобленных сынов:
Есть место им в полях России,
Среди нечуждых им гробов.

     Так писал гений, создавший русский язык, на котором мы с вами разговариваем, пишем, которым гордимся. Даже строй и стиль наших мыслей во многом от Пушкина! Но недаром “золотой век” русской литературы начался во времена, когда Россия стала жандармом Европы. Великие литературы востребованы и рождаются лишь в империях, это их идеологическое оружие, столь же важное, как и штык: без шарма и обаяния культуры империи недолговечны.

Да, так писал человек, транслировавший и адаптировавший европейскую культуру, насаждавший ее на русской почве. Однако он, владевший французским едва ли не лучше, чем русским, вслед за Чаадаевым – не считал себя европейцем. И, строго говоря, был прав. Оба они, как и миллионы их соотечественников, европейцами не были. Чтобы стать ими, мало создать империю и вломиться в Европу.

Что и отметил молодой Вяземский, один из немногих тогдашних русских либералов: “Вот что я было написал в письме к Пушкину сегодня и чего не послал: "Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку свою. Охота ему было писать шинельные стихи ... и не совестно ли "Певцу во стане русских воинов" ... сравнивать нынешнее событие с Бородином? Там мы бились один против десяти, а здесь, напротив, десять против одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но почему в восторг приходить от того, что оно сделалось... Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все на их стороне"”.

И далее: “В "Бородинской годовщине" опять те же мысли или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. … Охота вам быть на коленях пред кулаком”.

“Охота быть на коленях”, “шинельные стихи”… Ай да Вяземский! Что там Достоевский говорил о русской литературе? Откуда она вышла?