al391

Последние несколько сот лет свои важнейшие жизненные задачи человечество решало с помощью естественнонаучной деятельности, добывающей человечеству истины, выступающие, главным образом, как доказательная работа «теоретического» разума, свободного от суетности личностно-эмотивного и социально-ценностного отношения к миру. Отсюда и предикатами этих истин выступали объективность и всеобщность их характера, потенциал абсолютности и их логическая правильность. Дальнейшее развитие истории привело к приоритетам в нашей жизнедеятельности социальных истин, наиболее очевидным модусом которых выступает такой феномен как правда.

    Основная трудность приобщения к подобным истинам состояла в том, что, у научной истины и правды различная онтологическая основа: у классической истины - объективная реальность, а у социальных истин - мир общественных отношений, который творится историческим субъектом, та система ценностей, которую выбирает тот или иной субъект (индивид,нация и т.д.).
    Избирательность людей к тем или иным идеалам (обусловленная их жизненными потребностями) приводит к тому, что люди могут полагать правдой и то, что весьма мало соответствует действительности. Но если такое понимание отвечает нашим идеалам и ценностным ожиданиям должного развития бытия, то подобное расхождение с наличным его состоянием может являться важнейшим фактором по изменению самого бытия. Таким именно образом, чтобы эта наша правда стала действительной реальностью. Отстаивая свою правду, люди борются за тот мир, в котором им бы хотелось жить - за этим стремлением к утверждению своей правды лежит тяга человека к самореализации, изменению мира своего обитания.
   Но надо видеть, что в условиях, когда развитие человечества происходит в социально-дискретных формах, а назревающие проблемы развития решаются чаще всего через борьбу поляризированных общественных сил, социальные истины нередко принимают агрессивный характер, лишаясь тем самым своей сути - человеческого содержания. Возникая как «теплое» чувство человеческой укорененности в бытии, императивы человеческого духа начинают здесь работать по логике бинарных оппозиций, свое, частное - например, классовое, национальное бытие, начиная полагать (и выдавать) за «объективное» и «абсолютное». Этот «грех гордыни» превращает правду в свою противоположность: классовую солидарность - в репрессии соратников по классу, национальную гордость - в местечковую самовлюбленность. Популяционные схемы решения социальных проблем приводят к тому, что на место «всечеловека» оказывается «человек крови и почвы». Это тяжёлая болезнь духа, истоки которой одним из первых понял Христос, призывая (как описывает Библия) к смирению и прощению, умению «принять в себя мир», то есть, встать в позицию диалога.
     Применим ли к такому «знанию» критерий практики? Разумеется, но реально он выступает для эмпирического индивида как жизненный опыт. А опыт этот (вспомним тоталитарные режимы XX века) весьма противоречив - отсюда практическое воплощение той или иной идеи едва ли может служить основанием для окончательного суждения о ней. Тем более, что успех воплощения тех или иных идей чаще всего определяется не содержательным их уровнем, но характером функционирования социумной власти. Отсюда в обществе весьма нередко утверждаются истина-правда конформизма: человек, культивирующий «адаптационное поведение», имеет больше оснований убедиться в «практичности» своих «утилитарных» истин, чем человек, ориентирующийся на гуманитарные смыслы человеческой истории.
     Что ж, человек - по мере своей истории - «строит» себя сам, преломляя сквозь жизненный опыт те воздействия, которые идут от среды, принимая в контексте своих субъективных предпочтений ту или иную правду жизни, укореняя её в своей жизнедеятельности. Многие удовлетворяются наличным бытием - тем более, если оно гарантируют некоторые бытовые блага. Многим из тех, кто критически относится к этому бытию, но не готов сам «взять на себя мир», нужны подпорки Упования и Утешения. Но миром всё же регулярно воспроизводится и тот тип личности, ориентация которого на самоценность духовной жизни (провоцирующая его на духовную самодеятельность и подвижничество) свидетельствует об интенциях человеческой природы к постижению иных, более глубоких, собственно гуманитарных смыслов нашего бытия.