![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
al391 (не хватило и времени и сил на полностью авторский текст, получилось попурри - но хотел это сказать)
Самый запутанный и противоречивый цветаевский текст — «Письмо к Амазонке» с его двойным дном: в первом — рассказывается бытовая лесбийская история, во втором — та же история — в мире чистых душ, то, какой она могла бы быть, не удались мы от Истоков. И дело здесь не в том, что Цветаева против однополой земной любви. Цветаева, безусловно, всегда и во всем приветствовала свободу личного самовыражения и никогда не руководствовалась общепринятыми представлениями о греховном. Другое дело, что можно выбрать еще большую свободу — свободу от рабской свободы естества.
Причины же разрыва М. Цветаевой и С. Парнок, на мой взгляд, вполне прозрачны. С. Парнок не оправдала безусловно завышенные ожидания Цветаевой, всегда искавшей в любви абсолют, и не смогла стать спутником на пути к абсолюту. «Зачем тебе, зачем моя душа спартанского ребенка?» — эта глухая жалоба Цветаевой, высказанная в одном из стихотворений цикла, тоже, конечно же, не случайна. В некотором роде отношения Цветаевой и Парнок — это такие ролевые игры, наподобие тех, в какие играют поклонники Толкина, черпавшего энергии архетипов из фольклора и сакральных мифов.
Мужчина в мифологии Цветаевой — это все плоское, косное, грубо-линейное, по-пилатовски логичное. В поэзии Цветаевой — нет мужчин )рыцари - есть - но в поэзии). И к «мужчине» относятся даже официальная церковь и государство И отвергая «мужчину», в идеале мы обратиться с теплой молитвой к Божьей Матери — совершеннейшему воплощению человека и Вечной Женственности, Софии Премудрости Божьей. И, только воскресив в себе под ее Благодатным оком, «внутреннего Ребенка», который суть не мальчик и не девочка, а Душа в Святом Духе, можно обрести подлинного жениха — Иисуса, мудрого Ребенка с рыцарским забралом — забралом из Любви. Таким образом, мужчина в сакральном смысле противоположен ребенку и сравнение это отнюдь не в его пользу. Отсюда — через вскрытие глубинного смысла — совершенно иначе можно проинтерпретировать ставящую всех в оторопь цветаевскую фразу: «Также опускаю редкий случай души тоскующей, ищущей в любви душу и, стало быть, обреченную на женщину». То есть люди, ищущие в любви душу, обречены на женщину в качестве второй половины (все — и мужчины, и женщины). И бытовой аспект этой проблемы предстает как для поэтессы как неизбежное нарастание аномалий по мере удаления от Истоков, причем, двуполые отношения в обезбоженном мире ненормальны так же, как и однополые.
В этой связи за половыми инверсиями, на языке которых Цветаева передает свои донные смыслы, обращаясь к писательнице — лесбиянке, существующими в мире вещественного, а не существенного — явственно просматривается изломанная (равно как и обреченная) попытка несчастных существ и природы в целом вылечить себя от глобальных извращений «нормальной» цивилизации и падшей природы вообще — в религиозно-онтологическом смысле. Изломанной и обреченной потому, что никто при этом не «просит помощи у Бога». Удивительно — точнее, неудивительно — но Цветаева все про все понимала! «Плакучая ива! Неутешная ива! Ива — душа и облик женщины!.. Седые волосы, сметающие лицо с лица Земли. Воды, ветры, горы, деревья даны нам, чтобы понять человеческую душу, сокрытую глубоко-глубоко. Когда я вижу отчаявшуюся иву, я — понимаю Сафо».
«Но тоска моя — слишком вечная, Чтоб была ты мне первой встречною»(«Подруга»). Конечно, все можно свести к бытовому лезбиянству, но у Цветаевой все сложней….
Всё мы понимаем у Цветаевой. Только поймёт ли все это некто Милонов, питербургский депутат, который инициировал закон о запрете пропаганды лесбийской любви… С его точки зрения и Цветаеву, и Ахматову, и Судейкину, и Парнок –гнать надо метлой из наших городов… Что бы ему спалось спокойно…. без этих мучительных вопросов...
Самый запутанный и противоречивый цветаевский текст — «Письмо к Амазонке» с его двойным дном: в первом — рассказывается бытовая лесбийская история, во втором — та же история — в мире чистых душ, то, какой она могла бы быть, не удались мы от Истоков. И дело здесь не в том, что Цветаева против однополой земной любви. Цветаева, безусловно, всегда и во всем приветствовала свободу личного самовыражения и никогда не руководствовалась общепринятыми представлениями о греховном. Другое дело, что можно выбрать еще большую свободу — свободу от рабской свободы естества.
Причины же разрыва М. Цветаевой и С. Парнок, на мой взгляд, вполне прозрачны. С. Парнок не оправдала безусловно завышенные ожидания Цветаевой, всегда искавшей в любви абсолют, и не смогла стать спутником на пути к абсолюту. «Зачем тебе, зачем моя душа спартанского ребенка?» — эта глухая жалоба Цветаевой, высказанная в одном из стихотворений цикла, тоже, конечно же, не случайна. В некотором роде отношения Цветаевой и Парнок — это такие ролевые игры, наподобие тех, в какие играют поклонники Толкина, черпавшего энергии архетипов из фольклора и сакральных мифов.
Мужчина в мифологии Цветаевой — это все плоское, косное, грубо-линейное, по-пилатовски логичное. В поэзии Цветаевой — нет мужчин )рыцари - есть - но в поэзии). И к «мужчине» относятся даже официальная церковь и государство И отвергая «мужчину», в идеале мы обратиться с теплой молитвой к Божьей Матери — совершеннейшему воплощению человека и Вечной Женственности, Софии Премудрости Божьей. И, только воскресив в себе под ее Благодатным оком, «внутреннего Ребенка», который суть не мальчик и не девочка, а Душа в Святом Духе, можно обрести подлинного жениха — Иисуса, мудрого Ребенка с рыцарским забралом — забралом из Любви. Таким образом, мужчина в сакральном смысле противоположен ребенку и сравнение это отнюдь не в его пользу. Отсюда — через вскрытие глубинного смысла — совершенно иначе можно проинтерпретировать ставящую всех в оторопь цветаевскую фразу: «Также опускаю редкий случай души тоскующей, ищущей в любви душу и, стало быть, обреченную на женщину». То есть люди, ищущие в любви душу, обречены на женщину в качестве второй половины (все — и мужчины, и женщины). И бытовой аспект этой проблемы предстает как для поэтессы как неизбежное нарастание аномалий по мере удаления от Истоков, причем, двуполые отношения в обезбоженном мире ненормальны так же, как и однополые.
В этой связи за половыми инверсиями, на языке которых Цветаева передает свои донные смыслы, обращаясь к писательнице — лесбиянке, существующими в мире вещественного, а не существенного — явственно просматривается изломанная (равно как и обреченная) попытка несчастных существ и природы в целом вылечить себя от глобальных извращений «нормальной» цивилизации и падшей природы вообще — в религиозно-онтологическом смысле. Изломанной и обреченной потому, что никто при этом не «просит помощи у Бога». Удивительно — точнее, неудивительно — но Цветаева все про все понимала! «Плакучая ива! Неутешная ива! Ива — душа и облик женщины!.. Седые волосы, сметающие лицо с лица Земли. Воды, ветры, горы, деревья даны нам, чтобы понять человеческую душу, сокрытую глубоко-глубоко. Когда я вижу отчаявшуюся иву, я — понимаю Сафо».
«Но тоска моя — слишком вечная, Чтоб была ты мне первой встречною»(«Подруга»). Конечно, все можно свести к бытовому лезбиянству, но у Цветаевой все сложней….
Всё мы понимаем у Цветаевой. Только поймёт ли все это некто Милонов, питербургский депутат, который инициировал закон о запрете пропаганды лесбийской любви… С его точки зрения и Цветаеву, и Ахматову, и Судейкину, и Парнок –гнать надо метлой из наших городов… Что бы ему спалось спокойно…. без этих мучительных вопросов...
