Художник А. Зверев рассуждает о поэзии:
Mar. 30th, 2017 02:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
al391- Знаешь, почему Пушкин был посредственным поэтом?
- Ну, почему же?
- Потому что ему не приходило в голову, что поэзия должна быть неожиданной.
- То есть?
- Да вот, хотя бы: «Мороз и солнце, день чудесный!», а надо бы: «Мороз и солнце, дерутся два японца».
Вячеслав Калинин, художник:
Видел я Анатолия Тимофеевича и в работе, и в пьянстве, и всегда удивлялся цельности его жизни. Казалось, пьянство - естественное состояние его жизни. Я мучился, припоминая себя после выпитого, он же, улыбаясь, говорил: «Старик, веди себя прилично! Купи бутылку!» За трешник он писал портрет, а уж если оставался ночевать, то хозяин дивана получал кучу рисунков. Как сейчас, вижу его хитро подмигивающую физиономию, слышу хриплый голос: «Старик, дай рубль, увековечу». И были у него тогда уже деньги, да не мог он жить иначе, и все мы, кто был рядом с ним, не могли представить его иным.
Рубина Арутюнян, искусствовед:
При мне на предложение Третьяковской галереи приобрести его работы он ответил: «Третьякову и сам бы подарил с удовольствием, а вам зачем - пылиться в запасниках? Я уж лучше нарисую кому-нибудь за десятку - пусть висит дома на стене». Памятны те минуты, когда он, заканчивая работу и сравнивая натуру с портретом, как всегда, произносил свое непременное - «Улыбочку!» и делал последний мазок. А затем начинал тщательно выводить свои инициалы. «В конце концов, - говорил он, - моя подпись тоже что-нибудь значит.
- Ну, почему же?
- Потому что ему не приходило в голову, что поэзия должна быть неожиданной.
- То есть?
- Да вот, хотя бы: «Мороз и солнце, день чудесный!», а надо бы: «Мороз и солнце, дерутся два японца».
Вячеслав Калинин, художник:
Видел я Анатолия Тимофеевича и в работе, и в пьянстве, и всегда удивлялся цельности его жизни. Казалось, пьянство - естественное состояние его жизни. Я мучился, припоминая себя после выпитого, он же, улыбаясь, говорил: «Старик, веди себя прилично! Купи бутылку!» За трешник он писал портрет, а уж если оставался ночевать, то хозяин дивана получал кучу рисунков. Как сейчас, вижу его хитро подмигивающую физиономию, слышу хриплый голос: «Старик, дай рубль, увековечу». И были у него тогда уже деньги, да не мог он жить иначе, и все мы, кто был рядом с ним, не могли представить его иным.
Рубина Арутюнян, искусствовед:
При мне на предложение Третьяковской галереи приобрести его работы он ответил: «Третьякову и сам бы подарил с удовольствием, а вам зачем - пылиться в запасниках? Я уж лучше нарисую кому-нибудь за десятку - пусть висит дома на стене». Памятны те минуты, когда он, заканчивая работу и сравнивая натуру с портретом, как всегда, произносил свое непременное - «Улыбочку!» и делал последний мазок. А затем начинал тщательно выводить свои инициалы. «В конце концов, - говорил он, - моя подпись тоже что-нибудь значит.
