![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
al391Оригинал взят у ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
lisichka_post в Хайдеггер. Ничто и Бытие: наука и немецкий дух
lisichka_post в Хайдеггер. Ничто и Бытие: наука и немецкий духСтатья «Ничто и Бытие» была написана в первой трети XX века. Уже оформился позитивизм с его сухой рациональностью, сведением окружающего мира к набору фактов и явлений. Позитивизм провозглашает, что все может быть познано с помощью логики, отбрасывает вопросы о метафизике и об иррациональном в целом, желая, подобно пушкинскому Сальери, «разъять музыку как труп» или «поверить алгеброй гармонию».
Этому возражает Хайдеггер. Этому дает он отпор в своей статье, утверждая, что наука, не отталкиваясь от метафизики, теряет свою настоящую задачу:
Наше вопрошание о Ничто призвано продемонстрировать нам метафизику саму по себе.
Метафизика — это вопрошание сверх сущего, за его пределы, так, что мы получаем после этого сущее для понимания как таковое и в целом.
...
Наше научное бытие приобретает свою простоту и заостренность благодаря тому, что подчеркнутым образом вступает в отношение к самому по себе сущему и только к нему. Ничто науке хотелось бы с жестом превосходства отбросить. Теперь, однако, в вопросе о Ничто обнаруживается, что это наше научное бытие возможно только в том случае, если оно заранее уже выдвинуто в Ничто. Оно понимает себя таким, какое оно есть, только тогда, когда не уклоняется от Ничто. Пресловутые трезвость и всесилие науки обращаются в насмешку, если она не принимает Ничто всерьез. Только благодаря открытости Ничто наука способна сделать сущее как таковое предметом исследования. Только когда наука экзистирует, отталкиваясь от метафизики, она способна снова и снова отстаивать свою сущностную задачу, которая не в собирании и упорядочении знаний, а в размыкании, каждый раз заново достигаемом, всего пространства истины природы и истории.
Философ все время делает акцент на том, что постижение сущего и нахождение самости возможно только через Ничто. Причем получается, что познание — это дело человека (сверхчеловека?), способного в одиночку выдвинуться в этот холод и безопорность.
Человеческое здесь-бытие означает: выдвинутость в Ничто.
...
Только потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас теснит отчуждающая странность сущего, оно пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления — т.е. открытости Ничто — возникает вопрос «почему?». Только благодаря возможности этого «почему?» как такового мы способны спрашивать целенаправленным образом об основаниях и обосновывать. Только благодаря нашей способности спрашивать и обосновывать для нашей экзистенции становится доступна судьба исследователя...
...Поскольку человек экзистирует, тем или иным образом совершается и его философствование. Философия — то, что мы так называем, — есть приведение в движение метафизики, в которой философия приходит к себе самой и к своим настоятельным задачам. А философия приходит в движение только благодаря своеобразному скачку, в котором наша собственная экзистенция посвящается сущностным возможностям человеческого бытия в целом. Для этого скачка решающим является: во-первых, предоставление пространства для сущего в целом; потом — свободное отпускание себя в Ничто, т.е. избавление от божков, которые у каждого есть и у которых каждый имеет обыкновение прятаться; наконец — допущение размаха этой безопорности, чтобы в своих взлетах она постоянно возвращалась к основному вопросу метафизики, самим Ничто вынужденному: почему вообще есть сущее, а не, наоборот, Ничто?
Опять на ум приходит Фауст, который олицетворяет собой такого человека-исследователя. Но и фаустианская наука, будь она выдвинута в Ничто и не зациклена на сущем, не связана ни с этикой, ни с эстетикой: это и эксперименты Менгеле, и другие опыты в концлагерях, например...
Как будет выглядеть общество таких «смелых» одиночек? Достоевский в «Преступлении и наказании» изобразил его во сне Раскольникова :
...Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Этот мир, который рисует нам Достоевский, в пределе и получается у Хайдеггера, вступившего в НСДАП в 1933 году и с симпатией относившегося к фашистам до конца Второй мировой... Это мир фундаметально разделенных людей, в котором нет места любви и взаимопомощи, — фаустианское человечество. Холодный немецкий дух, тяготеющий к Ничто, чистая воля к власти.
P.S. В Великую Отечественную войну этот дух был поражен. Он был разбит нашими дедушками и бабушками, прадедушками и прабабушками, ответившими на его вызов жертвенностью и любовью. Огненность, способность положить жизнь «за други своя», «жизнь со всеми и для всех» оказались сильнее ледяной ненависти «белокурых бестий».
И ответ Хайдеггеру находится в этой традиции, противоположной фаустианству. Это Христос, распятый за людей, а не за сокрытое знание, как Один, это Прометей, пострадавший за то, что принес людям Огонь, это Данко, вырвавший сердце, чтобы показать людям путь к спасению.
Этому возражает Хайдеггер. Этому дает он отпор в своей статье, утверждая, что наука, не отталкиваясь от метафизики, теряет свою настоящую задачу:
Наше вопрошание о Ничто призвано продемонстрировать нам метафизику саму по себе.
Метафизика — это вопрошание сверх сущего, за его пределы, так, что мы получаем после этого сущее для понимания как таковое и в целом.
...
Наше научное бытие приобретает свою простоту и заостренность благодаря тому, что подчеркнутым образом вступает в отношение к самому по себе сущему и только к нему. Ничто науке хотелось бы с жестом превосходства отбросить. Теперь, однако, в вопросе о Ничто обнаруживается, что это наше научное бытие возможно только в том случае, если оно заранее уже выдвинуто в Ничто. Оно понимает себя таким, какое оно есть, только тогда, когда не уклоняется от Ничто. Пресловутые трезвость и всесилие науки обращаются в насмешку, если она не принимает Ничто всерьез. Только благодаря открытости Ничто наука способна сделать сущее как таковое предметом исследования. Только когда наука экзистирует, отталкиваясь от метафизики, она способна снова и снова отстаивать свою сущностную задачу, которая не в собирании и упорядочении знаний, а в размыкании, каждый раз заново достигаемом, всего пространства истины природы и истории.
Философ все время делает акцент на том, что постижение сущего и нахождение самости возможно только через Ничто. Причем получается, что познание — это дело человека (сверхчеловека?), способного в одиночку выдвинуться в этот холод и безопорность.
Человеческое здесь-бытие означает: выдвинутость в Ничто.
...
Только потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас теснит отчуждающая странность сущего, оно пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления — т.е. открытости Ничто — возникает вопрос «почему?». Только благодаря возможности этого «почему?» как такового мы способны спрашивать целенаправленным образом об основаниях и обосновывать. Только благодаря нашей способности спрашивать и обосновывать для нашей экзистенции становится доступна судьба исследователя...
...Поскольку человек экзистирует, тем или иным образом совершается и его философствование. Философия — то, что мы так называем, — есть приведение в движение метафизики, в которой философия приходит к себе самой и к своим настоятельным задачам. А философия приходит в движение только благодаря своеобразному скачку, в котором наша собственная экзистенция посвящается сущностным возможностям человеческого бытия в целом. Для этого скачка решающим является: во-первых, предоставление пространства для сущего в целом; потом — свободное отпускание себя в Ничто, т.е. избавление от божков, которые у каждого есть и у которых каждый имеет обыкновение прятаться; наконец — допущение размаха этой безопорности, чтобы в своих взлетах она постоянно возвращалась к основному вопросу метафизики, самим Ничто вынужденному: почему вообще есть сущее, а не, наоборот, Ничто?
Опять на ум приходит Фауст, который олицетворяет собой такого человека-исследователя. Но и фаустианская наука, будь она выдвинута в Ничто и не зациклена на сущем, не связана ни с этикой, ни с эстетикой: это и эксперименты Менгеле, и другие опыты в концлагерях, например...
Как будет выглядеть общество таких «смелых» одиночек? Достоевский в «Преступлении и наказании» изобразил его во сне Раскольникова :
...Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и всё погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.
Этот мир, который рисует нам Достоевский, в пределе и получается у Хайдеггера, вступившего в НСДАП в 1933 году и с симпатией относившегося к фашистам до конца Второй мировой... Это мир фундаметально разделенных людей, в котором нет места любви и взаимопомощи, — фаустианское человечество. Холодный немецкий дух, тяготеющий к Ничто, чистая воля к власти.
P.S. В Великую Отечественную войну этот дух был поражен. Он был разбит нашими дедушками и бабушками, прадедушками и прабабушками, ответившими на его вызов жертвенностью и любовью. Огненность, способность положить жизнь «за други своя», «жизнь со всеми и для всех» оказались сильнее ледяной ненависти «белокурых бестий».
И ответ Хайдеггеру находится в этой традиции, противоположной фаустианству. Это Христос, распятый за людей, а не за сокрытое знание, как Один, это Прометей, пострадавший за то, что принес людям Огонь, это Данко, вырвавший сердце, чтобы показать людям путь к спасению.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2016-03-21 11:03 am (UTC)no subject
Date: 2016-03-21 11:21 am (UTC)немцев всегда бьют
и сильно при том
no subject
Date: 2016-05-10 06:51 pm (UTC)Угу. А еще ленд-лизовскими танками, пушками, самолетами... и тушенкой.
А так да. Победили. "Жертвенностью"(как в загрядотрядах и штрафбатах). И "любовью"(как в Гулаге).
no subject
Date: 2016-05-11 05:08 am (UTC)а через 70 лет видно, что победили - в итоге - Они (и материально и на уровне идей....)
no subject
Date: 2016-05-11 05:25 am (UTC)Как будь-то где-то сейчас побеждает нацизм...
А то что победили американцы, в смысле "Они (и материально и на уровне идей....)" так то понятно... просто там вопрос -- а зачем вообще было с ними заедатся?
Вот представьте себе "CCCР -- главный союзник США". ;)
Только ведь понятно почему не срослось -- великоруское чванство заело.
Впрочем как и велико-английское. :)