al391

Тема познания в классическом православии никогда не была ведущей, отодвигаясь на второй план темами человека и исторического процесса с выраженной моральной установкой. И всё же она волновала средневековых мыслителей, хотя весьма часто споры русских богословов о соотношении веры и знания являясь отражением более ранних византийских споров по этой же проблематике.
В самом деле: ещё до появления христианства на Руси Иоанн Златоуст объявил «внешнюю» философию изобретением дьявола, указывая, что Откровение сообщает всю истину во всём объеме и во всей достоверности, поэтому нет необходимости искать и доказывать какие-либо новые истины. Задача же богословия – уяснение истины Откровения и как можно более точное ее формулирование. На Соборе в Константинополе в 1082 г. церковь противопоставила философским учениям о Боге требование принимать христианское учение не разумом, а чистой и прямодушной верой и предала анафеме почитателей эллинской науки, признающих тщетную мудрость «внешних» философов за мудрость истинную. Противники этого одностороннего подхода к проблеме богопознания (напр., Михаил Пселл) доказывали важность философии в понимании канонов. Признавая приоритет богословия над философией как человеческим знанием, они призывали всё же заниматься философией, извлекая из нее то, что не противоречит богословию.
Русская средневековая книжная мысль откликнулась на эти споры сочинением Нестора Летописца «Житие Феодосия Печерского, где отмечается, что Бог избрал пастыря и учителя не из языческих философов и не из тех, кто увлекается подобной философией, но просветил Феодосия по-своему, дав ему более глубокое и важное внутреннее знание – веру и сделав его мудрее «вне- шних» философов. Философские спекуляции вызывают подозрения, а отрыв философии от богословия осуждается. В сочинениях Кирилла Туровского еретики именуются «философами и книжниками злохитрыми, изрыгающими хуления», а впоследствии в школьных прописях философия отождествлялась с неугодными Богу науками. Здесь содержались следующие наставления юношеству: «Братия, не высокоумствуйте! Если спросят тебя, знаешь ли философию, отвечай: еллинских борзостей не текох, риторских астрономов не читах, с мудрыми философами не бывах, философию ниже очима видех. Учуся книгам благодатного закона, как бы можно было мою грешную душу очистить от грехов». Такой взгляд взращивал самоуверенность незнания: «Аще не учен словом, но не разумом,- писал про себя книжник,- не учен диалектике, риторике и философии, но разум христов в себе имею».

И, тем не менее, та же греческая традиция призывает согласовывать веру и знание, на что русская мысль отвечает философскими сочинениями Климента Смолятича («Сказание об иноческом чине»). Считая, что все необходимое человек может извлечь из Святого Писания, Смолятич всё же усматривал необходимость прибегать к разуму, к аллегорическому мышлению как основе экзегетики, помогающей уяснить смысл, не всегда выраженный в Писании явно. Правда, разум ограничен познанием вещественного мира, следовательно, нуждается в контроле, ибо, предоставленный самому себе, легко забывает об истинном разуме (Боге) и «покоряется чувственным удам», ощущениям, когда человек перестает думать о высших ценностях и сосредотачивается на материальных. Во избежание подобного искажения в познании человек должен уравновесить собственный разум истиной, данной Богом, т.е. верой. Разум, дополненный верой, исправленный и направленный ею, есть «стройный разум». При этом мыслитель различал два вида богопознания: благодатное, которое следует из веры и доступно только святым, и «приточное» (спекулятивное), которое дается разумением заповедей Бога и открывается всем смертным.