al391

Важнейшая интенция философии - потребность что-то сказать о мире как целом.

И если миф создает лишь чувственный образ целостного мира, то философия, порождая символьно-модельное постижение мира, предшествует теории этого мира, опирающейся на систему научных понятий. Отсюда и природа философского текста, для которого несвойственна ни непререкаемость мифа, ни монологизм науки. Диалогизм философских текстов и порождает неповторимую их стилистику - принципиальную незавершенность, непоследовательность и антиномизм своих внутренних частей в едином потоке сознания, столкновение различных модальностей мысли, апофатическое, подчас, состояние этой мысли как свойство её одномоментного движения в различных направлениях.

Главная задача философа - выработка новых гуманитарных смыслов, что предполагает критическое отношение к наличному бытию, эмпирии жизни. Философия (её креативные моменты) начинается с чувства субъективной неудовлетворенности - не столько практической проблемой, сколько бытием как таковым. Основываясь на этой неудовлетворенности, философ создает некоторый (искомый) образ мироздания, формулирует должные его смыслы, заключая рано или поздно все это в некую систему, ценность которой вовсе не в соответствии тем или иным фактам, той или иной логике, а в ее возможности открыть, показать реальность для людей новой модели действительности.

В этой своей (изначально импульсивной) работе мыслителю чаще всего результат (как «должное») задается раньше, чем он сформулировал для себя задачу, решением которой выступит ожидаемый итог. Во всяком случае, так рождаются самые оригинальные философские идеи. Заметим, что опора здесь на практическое подтверждение позиций, на логические операции, которыми полны книги (а тем более учебники) по философии, мало что прибавляет к проблеме философских истин, имея задачу, главным образом, дидактическую. Ведь подлинный философ говорит не на языке фактов, а на языке Универсума, возможностей бытия.

Логика же философских систем тоже (чаще всего) демонстрационна. К собственно философским утверждениям она имеет отношение вторичное (тем более, что каждый крупный философ порождает «свою» логику) .

Философ дает себе отчет, что абсолютной истины не может быть «в наличности» - всякое знание есть культурно-исторический продукт. Поэтому он порождает («допускает») некие "метафизические начала" ("онтологические допущения"), исходя из которых он и строит свою модель жизнеустройства. Как правило, эти «демиургические» начала мира порождаются самим процессом смыслополагания, их полюса (бытие - дух, необходимость - свобода и т.п.) по своей природе не могут быть вынесены за пределы культурологического творчества. Но механизмы развития духа культуры трансцендируют их вовне, онтологизируя в реальном мире.

Характер работы этих механизмов напоминает ту ситуацию, когда барон Мюнхгаузен пытался сам себя за волосы вытащить из болота. Но самое удивительное, что такие механизмы так или иначе «работают» - это наиболее очевидно на примере религиозных учений. Как найти мир в расколотом на различные интересы обществе? История показывает, что пока здесь помогает лишь Истина Того, кто вправе судить всех...

Получается, что человечеству до сих пор нужен - общий для всех нас - Абсолют для того, чтобы, подобно Мюнхгаузену, вытаскивать себя за волосы из полуживотного состояния похоти, эгоизма, той популяционной «правды», которая у каждой общности, у каждого из нас сидит в самом «нутре». Что ж, такая тяга к «абсолютам», хотя и свидетельствует, на наш взгляд, о некоторой исторической ограниченности рецепции на природу Духа, но имеет и свою положительную сторону: человек - с опорой на эти «абсолюты» - возводя себя на определенную высоту, уже не может себе позволить того, что позволял ранее. Религия зажигает в наших сердцах огонь истин «откровения», без которого - как мы не раз убеждались - истины «рацио» мало чего стоят. Это и придает глубинный духовный смысл вере, мировым религиям, христианству...

Однако, без признания относительности всех человеческих ценностей, как и констатации человеческой эгоцентрической испорченности, страсть наша к «абсолютам» (как и к общечеловеческим ценностям) весьма часто преображается в ненависть к тем, кто проявляет свою самость иначе, чем это делаем мы. Осознание ущербности, относительности, «греховности» нашего бытия и мышления, если и возникает в рамках «донаучных» религиозных учений, тем не менее выступает и для современного мира важнейшим архетипическим предусловием любого высокого чувства, как и механизмом, заставляющим нас постоянно стремиться к «должному миру». Но креативный характер философии отличается от учений религиозных тем, что оно сознательно строится на базисе эпистемического тождества его с действительностью, предполагающего не только их соответствие, но и взаимное развитие. «Должное» философии, отражая реальные потенции наличного бытия, находится не в ретроспективе «золотого века», но в надвигающейся реальности будущего.

В тоже время философия отличается от собственно «теоретического» знания.
Любая теория исходит из некоторых допущений, принимаемых ею за аксиомы, как и обговоренных «огрублений» в отражении бесконечности мироздания, создавая свой образ мира за счет концентрации внимания на всеобщем и необходимом. Но это бы - как прием - ладно... Тоже, фактически, мы видим и у иных форм постижения мироздания...
Но важнее здесь отметить, что основой всякого научного метода выступает редукция.
Наука - уже в силу этого метода - не в состоянии приблизиться к многим тайнам мироздания, которые чаще всего носят неповторимо-уникальный, «иррациональный» характер. И для решения этих вопросов необходима эзотерически-креативная мощь философского мышления. Другое дело, что стиль навязывания «должных» идеалов миру не стоит уподоблять деятельности идеолога. Последний отличается от философа не столько конкретным содержанием мышления, сколько самой модальностью мышления.

В этой связи нелишне напомнить, что в истории развития философской мысли можно выделить несколько этапов развития модальности мышления, типов долженствования, существенным образом отразившихся на стиле философских учений: изъявительного (в модальности «есть»), повелительного (в модальности «должно быть») и сослагательного (в модальности "можно бы"). Смена одной модальности мышления другой означает смену самой природы философского дискурса: для специалистов не секрет, что различие модальностей подчас гораздо глубже и принципиальнее любых различий, даже в содержании сообщения.

«Изъявительный» стиль повествования о мире может исходить из разных представлений о природе мироздания (идеалистического или материалистического), но сам стиль их мысли предполагал некое «самотождественное» описание мира как сущего, и человеческого мышления - как отражения этого сущего. Сказанное не только историческая лишь черта философии: и сегодня для многих «реалистов» характерно такое же «нерефлективное» отношение к миру - то, что существует в мысли, представляется им лишь отражением покоящейся в своем необходимом движении самой себе тождественной реальности (какой бы её не представлял мыслитель).

Кантовская критика теоретического разума отказалась от былых допущений догматической философии. Отсюда активизм практического разума, «десакрализация» всеобщих социокультурных схем и т.п. Повелительная модальность, цели отдельного класса, «уникальной» культуры всякого этноса, наконец, самодовлеющего «Я», начинают в этом дискурсе заполнять те «метафизические» пустоты, которые ранее порождались образами истины, любви и добра, императивными установками на волю к власти, партийность литературы и искусства, национальный патриотизм и т.п. Однако ныне мало уже кто (кроме маргинальных окраин цивилизации) увлекается верой во всесилие идеологий, в философские проекты построения нового мира. И философия, постепенно осознавая иллюзорность этих соблазнов, ныне поворачивается в поисках нового стиля к модальности возможного, что предполагает актуализацию синергетического дискурса, понимания того, что философские истины в своей сути не просто «адекватное» или «практически-полезное» отражение, но есть некое синергетическое воображение.

«Заподазривая» наличное бытие в его самодостаточности, современная мысль лишает нас уверенности в том, насколько абсолютен тот образ мира, которым мы живём, уже тем самым значительно увеличивая наше знание о том, каким этот мир может быть. Понятно, что истины философии и в современной своей форме принимают привычный вид метафизических допущений. Но если старая онтология «контролировалась» главным образом гносеологией, то нынешние метафизические посылки определяются, как правило, синергетически-вероятностными подходами. Это и делает наш дискурс достаточно свободным в разработке новых стратегий сознания (свободных - в той или иной степени - от запросов «наличного» бытия, а не от выражения возможностей Универсума), полагая в то же время и «свободу» тех, кто не способен (либо не считает себя не обязанным) быть «индуктором» этих «сверхчеловеческих» потенций.

Трудность и ответственность позиции личности, взявшей на себя труд поиска новых истин, связана с непростой ситуацией проблематичности их наличия во Вселенной. В мире вероятностно-синергетических процессов весьма сомнительна позиция стараться всё додумать до конца, необходимо в полной мере сознавать бесплодность этих попыток. И креативной личности приходится жить по принципу: «обреченному жить в пустоте остаётся только один путь - заполнять пустоту собой». Заполняя «пустоту», человек находит смыслы, оправдывая тем самым своё духовное призвание. И не так уж важно, что созданный таким образом человеком результат его творчества может быть действителен в мире одного человека и иллюзорен в мире другого - в конце концов есть надежда, что система отсчёта рано или поздно скоррелируется в диалогическом мире общих, гуманитарных смыслов. Главное, что возникает возможность объяснения мира без отсылки к той трансцендентальной символике мира, где господствует необходимость.

Гуманитарно-философское мышление по своей природе всегда есть «мысль о человеческой мысли» и вовсе не «приурочено» к тем или иным конкретным объектам и конкретным целям - для этого есть другие формы Духа. Оно, как и искусство, производит человечески-возможные формы чувствования и мыслимости мира. И философские универсалии есть не что иное, как «объекты-гипотезы», которые, конечно же, не имеют «адекватного» соответствия в реальности и вовсе не сводятся к одним лишь «логическим объектам», но представляют собой некие символические (аффективно-когнитивные) формы постижения Универсума. Однако проблема здесь состоит в том, что общество далеко еще не осознало суть подобной интенции к миру, сводя её роль к «закольцованным» на те или иные общественные потребности функциям. И сегодня общество - не давая себе отчета в особенностях гуманитарного постижения - привычно ждет от философии того, что больше «под руку» эпистемологии, социологии, политологии. Особенно характерно это для властных структур, перманентно стремящихся адаптировать философию (как важнейший механизм креативного творчества «гражданского общества») в нормативную общественную науку. Этим и порождается для философии (как и вообще для гуманитаристики) проблема «удержания» личности.

Можно выделить (как минимум) два условия этого «удержания». Первое условие связано с социальным видом бытия субъекта философствования, его возможностью быть достаточно автономным от социумно-центристских задач. Отношение к тому или иному кругу общения благотворно для гуманитария лишь в том случае, когда единство этого круга обусловливается сходством бытийных оснований личностей, общим стремлением к реализации определенного типа духовности. Но всякие социумно-центрирующие подтексты гуманитарного исследования могут быть просто губительны, приводя философа к растворению в социологизировании.
Путаница смыслов гуманитарных и общественных наук, задач и смыслов - как показывает опыт - приводит к фарисейству, что, на наш взгляд, менее достойно, чем сознательное выполнение социального заказа.

Вторым условием «удержания» личности и гуманитарного постижения выступает жизненный опыт личности, который может стать непреодолимым препятствием для подобного познания. Так, например, мещанское самоудовлетворение научного чиновника напрочь уничтожает саму потребность в научной самореализации - а это значит - и в гуманитарном постижении сущего. Важнейшей характеристикой жизненного опыта гуманитария выступает опыт личной свободы. Про человека с таким самоощущением можно сказать, что он свободен в своих истинах.

На своём языке описываемую проблему поднимал ещё Н. Бердяев: «В объективном, вещном мире не может быть критерия и источника истины. Мир сотворен Богом, но он не закончен, окончание передано человеку. И человек во всё должен вносить свою творческую свободу и в самом познании продолжить мировоззрение». И далее: «Смысл раскрывается во мне, в человеке, и соизмерим со мной. Объективация смысла, когда он представляется данным извне, из объекта, носит социальный характер и всегда есть та или иная форма рабства духа».

Постулирование подобных характеристик духа человеческого вовсе не выдумка идеализма, но присущий этому духу способ самообоснования, когда, утверждая идеальные (вероятностные) смыслы бытия, Дух - как пространство этих смыслов - не может не осознавать себя как высший цвет этого бытия. Под властью этих «идеальных» истин люди идут на баррикады, на нищету - идут под влиянием неумолимого голоса, звучащего из души человека, во имя идеи, ставшей целью их жизни. Именно такого рода идеальные истины формируют значительную личность.

Важнейшим «онтологическим» механизмом самореализации личности, порождающим неизбывное её желание оставить свой след на земле, выступает проблема конечности индивидуального существования. Тяге человека к адекватному отражению действительности не может не противостоять попытка создания новых реальностей, где «бездуховности» открывающихся человеку истин противостоит мир, в котором он пытается сокрыть подчас «правду жизни» ради мира человеческих надежд. Отсюда и яростная потребность онтологизировать свои желания и устремления. Человек «постоянно стремится вложить смысл в то, что этим смыслом заведомо не обладает, с тем, чтобы потом вопрошать об этом смысле как о чем-то объективно существующем».

Так человек порождает свой образ мира, привнося в мир то, что в этом мире возможно, но актуально не существует, тем самым утверждая всё большую реальность будущего. Отрешившись от «сентиментализма» изъявительной и «авторитаризма» активистской модальностей восприятия мироздания, современный философский дискурс истины в своих вероятностных концептуализациях возможностей Универсума всё более раскрывает своё культурообразующее начало.