al391

В Москве скончался Александр Сидоров. Легендарный человек, о котором хотелось сказать, что уж он-то обласкан вниманием историков позднесоветской эпохи. Как бы не так. Имя его не звучит практически ни в одном интервью, даже там, где вскользь упоминается его главное детище – журнал «А-Я». Это напоминает ситуацию, когда (воспользуемся афоризмом искусствоведа Александры Григоренко) должник избегает смотреть в лицо кредитору. Принцип «история всех рассудит» не в первый раз работает в России, мягко говоря, кривобоко. Кем и каким был Александр Сидоров, рассказывает его близкий друг писатель и историк Александр Горянин.

Александр Горянин: Мы с Аликом познакомились 31 год назад. Мне кажется, что это было вчера: я настолько это ясно помню. Он большую часть жизни прожил в коммуналке на улице Жуковского - это такая улица за спиной театра «Современник» на Чистых Прудах. Огромная квартира, такая странная московская. Там было удивительное народонаселение. Там жил, правда, потом уехал в эмиграцию, Левитин-Краснов, церковный писатель, внук архиепископа, но оставалась его жена Агафья Иосифовна, которая не уехала в эмиграцию. Там жил Глеб Павлович Якунин, известный церковный деятель, а в молодости - джазовый саксофонист. Была старушка Орлеанская. В общем, это отдельная история.

И вот я помню, что когда я в первый раз пришел к Алику, он меня поразил, во-первых, красотой своего облика (он очень красивый был) и тем, какое количество удивительных предметов было вокруг. Он занимался, зарабатывал и неплохо, реставрацией церковной утвари, произведений искусства, и все эти приборы, инструменты как-то сразу у меня с ним связались. И потом я узнал, что он самоучка, что много где учился, но не хватало у него терпения заканчивать. Но вот такого просвещенного самоучки я больше не встречал. Он и в гуманитарных сферах, и в технических, никакая машина ему была не страшна. И я знаю, что он учился в Гнессинском училище по классу скрипки, но не окончил, потому что в 1955 году соблазнился путешествиями. Его отец, Иван

Герасимович, был геодезистом, и Алик стал ездить к нему в экспедиции - на Аральское море, на Мангышлак, что-то еще он называл. А потом, как человек неугомонный и совершенно не боящийся жизни, он в 16 лет подался на целину. Он 1941 года рождения, значит, это был 1957 год. В 16 лет вот так одному отправиться зачем-то на целину! В общем, три года он провел в странствиях.

Он вообще любил рассказывать про Москву середины и конца 50-х. Это был жуткий город, судя по всему. Я сам не москвич, но его рассказы подкрепляются и другими рассказами. Из его класса, из класса Алика, почти никто добром не кончил. Сверстники его погибали в поножовщине, исчезали в тюрьмах и уже не выплывали больше. Самая благополучная была смерть какого-то голубятника, тоже его друга детства, который просто упал с крыши. Понимаете, тогда еще доживала свой век та Москва, которая так и не смирилась с советской властью, и вот она выражала, видимо, этот протест неосознанно, вот в таком лихом, самоубийственном поведении. А потом это было еще время реабилитации, возвращались политзэки, которых уже никто и в живых-то не числил, и было много случаев сведения старых счетов со смертельными исходами.

Потом Алика забрали в армию, как водится, и там он начал тайно голодать. Не хотелось ему в советской армии служить, ему все советское было отвратительно. А он плотного сложения был всегда, а тут такое исхудание. Поместили его в лазарет, но он и там как-то умудрялся отправлять каши и макароны в унитаз. И, в конце концов, его комиссовали. Это говорит об очень сильной воле, чтобы человек мог так себя заставить не есть.

После этого он поступил во ВГИК, но там ему скучно стало, и его он бросил и пошел оператором на телевидение. Как оператор он объездил почти всю страну, особенно крайний Север, который он очень хорошо знал и вспоминал. Какое-то географическое название где-то прозвучит, Чокурдах какой-нибудь. Он говорит: «А-а-а! Я там сидел две недели, вылета не было».

В августе 1969 года он снимал бои у озера Жаланашколь в Джунгарских воротах на советско-китайской границе. У нас все помнят 1969 год по боям на острове Даманский, но там тоже были события из серии советско-китайских разборок.

У Алика был брат по матери - Виктор Левошин, один из подпольных художников первого призыва. И у него картины покупали иностранцы. Мне сам Виктор рассказывал и Алик, что покупал и посол Люксембурга, и потом был такой загадочный американский журналист Эдмонд Стивенс, который жил в Москве много десятилетий безотлучно. Кто-то еще, уже не помню. В общем, через брата Алик в 70-е годы завел знакомство с неофициальными художниками: с Семеновым-Амурским стариком, с Анатолием Зверевым, с Ситниковым Василием Яковлевичем. Тогда же он подружился с Игорем Шелковским, теперь это Игорь Сергеевич. Шелковскому страшно хотелось свалить из СССР, это сегодня он с удовольствием живет в Москве, в Малом Левшинском переулке, и в Париж только наведывается, а в советское время ему окружающее было до того тошно, что он готов был свалить любым способом.

Но в то время сравнительно легко было выехать евреям, немцам, грекам, армянам, а остальным - нет. Вот надо было придумывать какие-то хитрые способы. Высоко ценился такой способ, как женитьба на иностранке. Были фиктивные браки, а были и вполне такие настоящие. И вот когда мечта Игоря осуществилась и он женился на иностранке, сидят они за предотъездной рюмкой чая и говорят о том, что как же так, вот в СССР сложилась совершенно самобытная школа современного искусства, но она как-то вне мирового контекста, невозможно так вариться своем соку. Столько есть работ, достойных мировых галерей, вообще, подо льдом соцреализма столько обитает художников замечательных, надо издавать такой журнал, чтобы знакомить внешний мир с тем, что происходит внутри железного занавеса.

Вообще говоря, подобных договоренностей предотъездных звучало страшно много. Я и сам был свидетелем подобных разговоров. И это никогда ничем не кончалось. Но вот в данном случае их замысел осуществился в полном объеме. На долю Алика выпало самое главное и трудное: он определял темы статей, отбирал работы художников, надо было такие полноценные слайды делать, находить хорошую кодаковскую пленку, которой в СССР практически не было, художников надо было уговорить, потом надо было уговорить авторов, согласных писать в журнал.

Авторы понимали, что журнал будет антисоветский. Находить и оплачивать переводчиков, потому что журнал был задуман как двуязычный. Но самое трудное было переправлять материалы для Шелковского за бугор. Было какое-то количество знакомых иностранных корреспондентов, дипломатов, но чаще всего это были случайные люди за деньги. Я говорил, что Алик неплохо зарабатывал всяким реставрациями, поэтому ему было чем платить. Но спросить было невозможно. Понимаете, человек уезжал и исчезал. Алик очень хорошо придумал, он стал нумеровать любую единицу отправления – фотографию, слайд, текст, даже небольшие оригинальные рисунки. Я помню, у него были такие тетради, где число этих единиц переваливало уже за 10 тысяч. Это уже под конец, конечно. И, по словам Алика, дошла одна пятая часть. Но и этого оказалось достаточно.

Хорошо помню презентацию, если так можно выразиться, первого номера журнала «А-Я». Это было 29 октября 1979 года, в день рождения моей жены Ирины. Алик приехал к нам, а по пути у метро встретился с только что приехавшим из-за границы человеком и получил от него первый номер «А-Я». У нас за столом было много народу, включая художников и киношников, восторг был совершенно неописуемый. Мне тогда казалось, что название не очень удачное, а сейчас я вижу, что это был удачный выбор.

В журнале освещалось творчество Дмитрия Александровича Пригова, Ивана Чуйкова, Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Олега Васильева, Игоря Макаревича, Франсиска Инфанты, Риммы и Валерия Герловиных, Константина Звездочетова, Косолапова Александра. Конечно, были представлены художники уже уехавшие. Вот я Косолапова назвал, Вагрич Бахчанян и находившийся в бегах в то время, пять лет он скрывался, Вячеслав Сысоев - его карикатуры были много раз представлены в журнале. Борис Орлов, Ростислав Лебедев. Статьи писали Борис Гройс, Виталий Пацюков, Маргарита Мастеркова, Виктор Тупицын. Я всех просто не могу вспомнить, это, конечно, был своего рода подвиг. В Париже жил бизнесмен Жак Мелканян, и он финансировал издание. А Шелковской работал с уже эмигрировавшими художниками, кроме того, он сам делал верстку, издавал журнал в цвете, занимался распространением, причем тиражи были большие. Я думаю, труда оба вложили поровну, но разница была в том, что Игорь оставался в безопасности, а об Алике этого не скажешь. Но Алик был опытный подпольщик. Я помню, что во время очередного обыска у него почему-то изъяли токарный станок. Видимо, из досады, что ничего не нашли криминального. За семь лет существования журнала он рассказал о ста восьми художниках, и почти каждого брал тут же под крыло западный галерист, а то и музей.

Но потом рухнул железный занавес, подпольное искусство вышло из подолья, и журнал утратил причину для своего существования. Но он подготовил нам всем памятный русский бум на западном арт-рынке 90-х годов. А в 85 году вышел литературный выпуск «А-Я». Там впервые печатался Сорокин, ныне знаменитый.

Выпускались книжечки. Особенно важной была «Как быть свидетелем». За ней очень КГБ охотился, потому что эта книжка считалась пособием по уходу от ответственности, это так формулировалось. Надо сказать, что в 2004 году - лучше поздно, чем никогда - Министерство культуры все-таки отдало должное заслугам Сидорова и Шелковского перед отечественным искусством. Был издан репринт всего комплекта «А-Я», но, к сожалению, без литературного номера.

Алик все-таки с диссидентскими кругами был связан. Он между прочим даже в пику брежневской Конституции разработал свой проект Конституции, но его отобрали при очередном обыске. Вообще наша полуподпольная и околоцерковная жизнь была полна всяких приключений, в самом прямом смысле слова. Кому интересно, пусть прочтет мою повесть «Груз», которую напечатал семь лет назад журнал «Звезда», и она висит на нескольких сайтах в интернете. Алик в ней именуется Алексом.

А уже в новое время он отдался своему любимому занятию - фотографии, очень много ездил в Крым, снимал тот кусок между Карадагом и Старым Крымом, который с легкой руки Богаевского и Волошина зовется Киммерией.

Было несколько выставок, но своей главной мечты - издать какой-то огромный альбом - он не осуществил. Фотографии поразительные. Кроме того, он много снимал на стыке Псковской, Тверской и Смоленской областей. Там родная деревня его жены Лиды, и вот я как-то с ним туда ездил. Там такие тихие реки - Межа, Обша - тоже поразительные пейзажи. Вторым успешным делом, которое ему удалось уже в после перестроечное время, было издательство «Пентаграфик». Оно выпустило несколько поразительных книг, в частности, альбом Виктора Ивановича Сарианиди об исчезнувшем уже к тому времени кладе кушанских царей, найденном им в Афганистане, замечательную книгу «Шинель Пушкина»… Я не буду пересказывать.

И, за что я Алику особенно благодарен, он издал мою книгу «Мифы о России и дух нации». Он не был человеком по-настоящему коммерческим, хотя никогда не бедствовал, но организовать какое-то выгодное и доходное дело ему мешал его перфекционизм. Ему всегда хотелось всего самого лучшего, самого большого, самого совершенного, самого современного. Вот это иногда - по жизни - мешает.