Анатолий Вассерман
Стратегия и тактика борьбы с дурью

Тема этой статьи обросла множеством предрассудков. Некоторые из них даже воплощены в законах. Поэтому прежде всего сообщаю: я считаю искусственное воздействие на сознание делом крайне вредным, опасным, допустимым разве что в медицинских целях — то есть для предотвращения ещё большего вред. Но всякая ли тактика борьбы с таким воздействием приемлема и эффективна?

Внутреннее равновесие

Почти всякая достаточно сложная система существует по закону ле Шателье — в ответ на внешнее воздействие меняется так, чтобы последствия этого воздействия оказались как можно меньше. Бывают, конечно, и системы, способные даже на малое внешнее воздействие ответить безудержными самоподдерживающимися переменами — положительной обратной связью. Но такие системы неустойчивы и поэтому недолговечны: например, снежный покров в горах может сойти лавиной даже от громкого звука — вечным он кажется лишь потому, что на место сошедших лавин ложатся новые снегопады. Системы же долговечные вынуждены поддерживать внутреннее равновесие — гомеостаз.Животные — включая человека — достаточно сложны, чтобы существовать только благодаря непрестанному поддержанию гомеостаза. Причём — в отличие от неживых систем — поддерживают его активно, то есть могут менять не только те структуры, на которые непосредственно воздействует внешний мир, но и многие другие, связанные с ними лишь косвенно.

Гомеостатическая абстиненция

В частности, если какое-то вещество, вырабатываемое внутри организма, начинает поступать в него извне, он может сократить — и даже вовсе прекратить — собственное производств. Этим обычно объясняют абстинентный синдром — расстройства, вызванные отсутствием привычного наркотика.
В организме постоянно вырабатываются, например, эндорфины — вещества, вызывающие расслабление и чувство удовольствия. Если вводить внутрь сходные по действию вещества (скажем, опиаты — морфин и его производные), производство эндорфинов остановится. Если теперь прекратить подпитку извне, человек испытает чувства, прямо противоположные эндорфиновы

Необратимая привычка

Увы, общепринятая теория объясняет далеко не всё связанное с наркотиками. В частности, она слишком оптимистична. По ней от любого наркотика можно отказаться. Надо лишь подождать, пока организм доведёт внутреннее производство до прежнего — донаркотического — уровня. «Ломка» может быть тяжёлой, но если хватит воли и терпения, её рано или поздно удастся

пережить.

Практика заметно печальнее. Даже самые разрекламированные антинаркотические технологии — клиники, общины, монастыри — не обещают поголовного исцеления. Самые же распространённые — например, российские казённые — лекарни спасают, даже по официальным данным, всего одного из троих–четверых пациентов. По неофициальной же статистике, в лучшем случае один из десяти не возвращается на иглу хотя бы год после выхода из больницы.

Забытая публикация

Дальнейший текст основан на заметке, прочитанной несколько лет назад в научно-популярном журнале. Таких изданий я читаю довольно много, так что сейчас не берусь вспомнить, где именно встретил столь интересную идею. Даже всезнающий Google не помог мне отыскать её. Наркомания — проблема слишком болезненная. Интернет завален такими горами связанных с нею материалов, что я так и не смог найти комбинацию ключевых слов, выводящую на нужную публикацию или хотя бы на другие работы, с нею связанные.

Возможно, кому-то из читателей больше повезёт в розыска. Для меня же достаточно, что рассуждения в давней заметке показались мне вполне логичными. Поэтому изложу их в том виде, в каком они мне запомнились. А потом попробую рассказать, что — на мой взгляд — из них следует.

Высшая мера иммунитета

Живой организм достаточно сложен, чтобы равновесие в нём поддерживали сразу несколько механизмов. Мощнейший из них — иммунитет: структура, истребляющая любые клетки, не соответствующие внутренним стандартам и не ведущие себя сообразно потребностям единого целого. В частности, иммунитет отвечает за борьбу с безудержно — злокачественно — размножающимися клетками. Поэтому, кстати, ослабление иммунитета повышает вероятность рака.

Когда в организм попадает вещество, которое он может создавать самостоятельно, он снижает его выработку. Но если концентрация вещества не падает, организм сочтёт соответствующие клетки невосприимчивыми к управляющим воздействиям. А такие клетки иммунитет обязан истребить.

Если иммунитет сработал в полной мере, то прекращение внешнего притока не может возобновить внутреннее производство вещества, вызвавшего столь крутые меры: клетки, способные к такому производству, уже отсутствуют⁰⁸. Посадка оказывается необратимой: взлететь с иглы уже не на чём.

Очевидные последствия

Допустив, что сказанное в заметке верно, сразу сделаю некоторые выводы.

Так последствия приёма наркотика непредсказуемы. Чей-то иммунитет чувствителен, чей-то срабатывает медленно. Поэтому кто-то способен «завязать» и после нескольких лет сидения на игле, но куда чаще хватает считанных проб.

Активность иммунитета зависит и от характера стимулятора. Морфин можно колоть довольно долг. Недаром он много лет входил в армейские наборы первой помощи при ранения. Правда, сейчас его заменили более слабым промедолом — морфин слишком часто воровали для чёрного рынка. А вот ацетоморфин — героин — чаще всего «ловит» человека чуть ли не с первой дозы.

Понятно также, что необратимую привычку вызывает далеко не всё влияющее на психику. Например, действующие вещества чая, кофе, конопли не вырабатываются в самом организме человека — они только блокируют работу естественных механизмов торможения мозга. Поэтому, сколь ни приятно вызванное ими возбуждение, от них всегда можно отказаться. Правда, потом ещё долго будешь жалеть о приятных мгновениях — но психологическое привыкание преодолимо психологическими же методами, без физиологических проблем.

Это, увы, не значит, что такие проблемы вовсе не возникнут. В системе столь сложной, как живой организм, едва ли не любое воздействие вызывает множество разнородных эффектов. Так, кофеин стимулирует работу почек до степени, способной вызвать серьёзные расстройства. А каннабиол и его производные, по некоторым данным могут необратимо нарушить высшие и тончайшие функции психики. Но по крайней мере понятно: стратегии борьбы с маком и чаем должны быть принципиально разными.

Ясно, почему этиловый спирт, в заметных дозах воздействующий немногим слабее (а в некоторых отношениях и сильнее) опиатов, вызывает необратимое привыкание значительно реже. Он входит в цикл Кребса — цепочку биохимических реакций, обеспечивающих энергоснабжение каждой живой клетки. Иммунитет просто не может уничтожить всё связанное с выработкой алкоголя.

Наконец, понятно явление «бытовых наркотиков» — вина в Европе, мака в Азии, табака в Америке… Дело не только в том, что люди, генетически не приспособленные к воздействию наркотика, популярного и общедоступного в каком-то обществе на протяжении многих веков, давно вымерли Не менее важно, что иммунитет не атакует вещества, с которыми сталкивается эмбрион или грудной младенец. На этих стадиях ребёнка защищает мать: зародыш надёжно укрыт в её теле, а молоко содержит сильные антимикробные агенты (поэтому грудное вскармливание значительно полезнее искусственного — воспроизвести полный набор этих природных лекарств современным технологиям пока не под силу). Соответственно и взаимодействие с бытовыми наркотиками — вне компетенции иммунитета. А значит, не вызывает необратимой посадки на иглу.

Биологическая экономика

Итак, предположение, что под давлением вводимых извне аналогов иммунитет разрушает внутренние системы производства биологически активных веществ, действительно объясняет многие явления, не вписывающиеся в распространённую теорию. Это позволяет надеяться: иммунная гипотеза верна. А если так — пойдём дальше: к предрассудкам, страхам, противоречивым законам…

Если иммунитет работает столь жёстко, то в обществе всегда присутствуют люди, для которых приём наркотиков жизненно необходим.

«Жизненно» — не преувеличение. Например, в отсутствие эндорфинов или хотя бы их искусственных заменителей практически каждое ощущение воспринимается как чудовищно болезненное. Любой нервный сигнал прежде всего оценивается на предмет опасности. Эндорфины, похоже, балансируют систему этой оценки. Без них каждый сигнал — даже очень слабый или вообще не связанный ни с какими нарушениями — воспринимается как опасный, то есть вызывает боль. Организм же, считающий любое действие (и даже бездействие) опасным, может вовсе прекратить жизнедеятельность.

Далеко не каждый попадает в столь безнадёжное положение по доброй воле. Кое-кто не представляет себе отдалённых последствий: в доступной мне литературе — за исключением заметки, из которой выросла эта статья — я доселе не видел внятных объяснений причины возможной необратимости наркотической зависимости. Кое-кто страдает от медицинских случайностей: даже при очень аккуратном послеоперационном обезболивании возможны чрезмерно резкие реакции организма. Кого-то и вовсе сажают на иглу принудительно: это один из весьма распространённых преступных способов истязания и мести…

Каковы бы ни были причины, следствие всегда одно и то же: человек зависит от наркотиков до конца жизни. И как бы коротка ни была эта жизнь — хочется не сокращать её ещё резче, да и мучиться не всякому охота. Поэтому страдалец вынужден регулярно принимать то, что и ввергло его в беду.

Следовательно, мы покидаем пределы биологии, переходя в сферу экономики — удовлетворения потребностей ограниченными средствами.

Законы этой сферы познаны далеко не в полной мере. Говорят даже, что экономика — единственная наука, где можно одновременно получить Нобелевские премии за взаимоисключающие утверждения. Поэтому многие склонны считать экономические законы субъективными, зависящими не от внешней реальности, а исключительно от воли хозяйствующих субъектов.

На самом же деле непознанность законов природы не мешает им действовать неукоснительно: брошенный в небо камень падал на землю задолго до рождения не то что Нъютона, но даже Аристотеля. Законы человеческой природы — не исключение. Мы действительно знаем о них пока далеко не всё. Но и того, что уже известно, хватает, чтобы безошибочно предсказывать поведение человека во многих случаях. В том числе и в случае наркомании.

Дешёвые и легкодоступные

Выражение «ограниченные средства» на первый взгляд кажется не относящимся к наркотикам. Мак или кока растут практически без вмешательства человека и доступны за сущие гроши. Коноплю и вовсе растят в хозяйственных целях, так что «дурь» становится бесплатным приложением к пеньковым канатам или модным сейчас сверхпрочным вариациям на джинсовую тему.

До начала XX века примерно так во всём мире и было. Любой наркотик был доступен любому желающему при минимальных усилиях. Излишне активных потребителей не уважали, но и не боялись. Медики (по многовековому опыту) спокойно обезболивали опием, тонизировали кокой и эфедрой. Доктор Уотсон предостерегал Шерлока Холмса от злоупотребления морфином и кокаином, но не считал его потерянным для общества. Бессчётные припортовые опиекурильн— предмет опасливого любопытства (а порою и место развлечения пресыщенных сливок общества) — не считались рассадниками безудержной пагубы.

Правда, в XIX веке Великобритания четырежды вела с Китаем опиумную войну. Но морская империя вовсе не пыталась пресечь торговлю наркотиком. Наоборот, она добивалась снятия местных ограничений на эту торговлю. Англичане предлагали опий из мака, выращенного на севере их индийских владений, в нынешнем Пакистане значительно дешевле обычных китайских цен — но в уплату брали не товары, а только серебро. Власти Поднебесной боролись с дефицитом платёжного баланса, а заодно и защищали местных производителей.

Себестоимость синтетических наркотиков тоже скромна. Предотвратить возникновение примесей, ещё более ядовитых, чем основной препарат, можно лишь точной работой. Но современные химические технологии достаточно развиты — требуемое качество производства достигается без чрезмерных затрат.

Дорогое ограничение

Тем не менее нынешние цены наркотиков фантастически высоки, а к стоимости производства не имеют ни малейшего отношения. Цена опережает стоимость, пока спрос опережает предложение. Значит, на наркорынке опережение несообразно велико: платёжеспособный спрос далеко не удовлетворён.

Свободный рынок не может оставаться в столь неравновесном состоянии долго. Даже если уход потребителей невозможен (а наркоман, чья внутренняя секреция выжжена иммунитетом, не может отказаться от губительного пристрастия), появляются новые производители — и спрос насыщается.

Искусственно монополизировать рынок, ограничив приток на него новых производителей, тоже практически невозможно. Сколь ни выгоден уже присутствующим дельцам сговор — рано или поздно либо кто-нибудь из них нарушит его, чтобы извлечь дополнительную выгоду либо кто-то извне ворвётся на поделённый рынок, чтобы переделить его в свою пользу.

Некоторые экономические школы (например, австрийская, которую лично я считаю едва ли не наиболее убедительной из ныне существующих) вообще считают, что монополия невозможна без прямого вмешательства государства И как раз применительно к наркомании такое вмешательство более чем очевидно.

Основная в нынешнем мире версия антинаркотического законодательства делает упор не на просвещении потенциальных жертв. Правда, эффективные технологии антинаркотической пропаганды ещё предстоит отрабатывать. Но нынешние успехи рекламы, нейролингвистического программирования и других психологических трюков позволяют надеяться на изрядные успехи — если, конечно, в разработку будут вложены достаточные силы и средства.

Не слишком заботятся законодатели и об излечении тех, с кем несчастье уже стряслось. Например, новейшая версия российского закона практически исключает негосударственное лечение. Следовательно, резко сужено поле поиска новых методов борьбы с общественным бедствием: казённые клиники по понятным причинам склонны придерживаться стандартных, официально признанных (пусть и безнадёжно устаревших) технологий.

Всё это, впрочем, и понятно. Больные обращались к лекарям задолго до появления не то что законов, но и государства вообще. И пропагандой здорового образа жизни врачи занимаются не только по принуждению, но и по собственной воле: вопреки распространённым анекдотам, им вовсе не выгодны массовые заболевания — для заработка более чем достаточно и болезней, возникающих независимо от поведения, просто по неизбежным законам природы. Государство же может проявить себя прежде всего в том деле, где его монополия признана (хотя и постоянно нарушается) — в сфере насилия. Поэтому государственная программа борьбы с наркотиками неизбежно сосредоточится на принуждении.

Принудительно ограничить потребление наркотика вряд ли возможно. Даже если казнить наркоманов (что случалось не раз — например, на Руси ещё в пору юности Петра Великого курильщикам рвали ноздри, а продавцов табака зачастую сжигали вместе с товаром), всё равно время от времени появляются новые.

Зато ограничить продажу наркотиков технически не так уж сложно. Правда, к нулю она всё равно не сведётся (это будет подробнее рассмотрено ниже). Но можно по крайней мере добиться, чтобы предложение оказалось заметно меньше спроса. И цена отрывается от стоимости.

Золотой таран

Итак, именно благодаря неусыпной заботе государства о нашем здоровье рынок наркотиков оказывается баснословно выгоден. Естественно, никого из его участников не смущает, что весь он объявлен преступным: ещё задолго до Маркса сказано (Карл Генрихович лишь цитировал в «Капитале» хрестоматийно известный в его эпоху текст), что при 300 % прибыли нет такого преступления, на которое капитал не рискнул бы даже под страхом виселицы. В данном же случае жертвы сами умоляют, чтобы преступление совершалось вновь и вновь.

Если ограничения приводят к безудержному росту цены — рано или поздно денег хватит на преодоление даже государственных препятствий. Как отмечал ещё Филипп Македонский, осёл, гружёный золотом, возьмёт любую крепость.

Приёмы штурма антинаркотических крепостей не сводятся к подкупу правоохранителей и спецслужбистов. Например, немалая доля доходов идёт на содержание арестованных торговцев и курьеров, а главное, их семей: зная, что провал не обернётся голодом и разорением родных и близких, да и условия жизни в тюрьме окажутся сносными, можно и рискнуть лишний раз.

Совершенствуются и схемы ведения бизнеса, чтобы предельно сократить и риск, и его возможные последствия. Например, схема сетевого маркетинга, хорошо знакомая нам по гербалайфу и косметике Mary Kay, впервые разработана молодыми и сообразительными американскими экономистами по заказу гангстеров именно для распространения наркотиков.

Наконец, появляются и новые наркотики. Иногда от безвыходности: кокаин вошёл в европейскую практику как первое — и долгое время единственное — средство местного обезболивания. Порою с самыми благими намерениями: например, героин создан как средство избавления от пристрастия к морфину.

А иной раз наркотическое действие возможно (или хотя бы мерещится) у совершенно невинных веществ. Так, в шоколаде есть (хотя в очень малой концентрации) производные каннабиола. Запретим шоколад или разрешим коноплю?

При подготовке этой статьи я зашёл на сайт http://www.usdoj.gov/dea управления лекарственного принуждения²⁶ отделения²⁷ справедливости²⁸ правительства Соединённых Государств Америки. На заглавной странице сайта — предупреждение о свежеобнаруженном наркотическом действии совершенно легального обезболивающего вещества²⁹. Если его принимать в таблетках, как задумали разработчики, то оно растворяется сравнительно медленно и практически не рождает побочных воздействий³⁰. Но если растереть таблетку и разом проглотить — а ещё лучше вдохнуть — порошок, концентрация дойдёт до уровня, дающего эффекты, сопоставимые с опиатными.

Понятно, что в таких условиях полностью пресечь наркоманию невозможно. Государственное принуждение обречено следовать в хвосте событий. Пока мы не научимся радикально менять всю систему работы иммунитета, сколько-то наркоманов будет присутствовать всегда и в любом обществе. И попытки отсечь их от губительного зелья приведут лишь к его подорожанию.

Правда, кое-кто надеется: наркотик может стать просто не по карману наркоманам. Увы, надежда несбыточна. Не хватит легальных доходов — наркоман пойдёт нелегальным путём. Низовой слой пирамиды распространения наркотиков составляют в основном сами их жертвы — для них это самый доступный способ заработка. И это ещё лучший вариант. Мелкий уличный грабитель иной раз готов убить случайного прохожего ради нескольких долларов на очередную дозу. Ведь эта доза порою отделяет самого наркомана от смертных мук.

Значит, рынок сбыта наркотиков всегда будет платёжеспособен. Всегда будет привлекать торговцев. И они всегда будут достаточно изобретательны.

Словом, рано или поздно наркоторговля преодолевает любые искусственные препоны. Природа — в том числе и природа человека — сильнее законов, продиктованных нашими неизбежными заблуждениями. Уж кто-кто, а мы — граждане страны, более семидесяти лет пытавшейся создать нового человека — знаем это по собственному (порою очень печальному) опыту.

Искусственный спрос

По мере совершенствования наркорынка технологии обхода государственных препятствий отлаживаются настолько, что становятся доступны чуть ли не любому желающему. Прибыльным делом занимается всё больше народу. Предложение подравнивается под спрос. И цена приближается к стоимости.

Кроме того, есть и рисковые игроки, надеющиеся проскочить мимо казённых сетей и обратить в свою пользу часть денег, обычно расходуемых на их прорыв. Лет двадцать назад читал я боевик, где наркокурьер гарантировал клиентам полное возмещение в случае потери партии товара. Организация, от чьего имени давалась гарантия, не существовала. Курьер просто понимал: попадётся с поличным — скорее всего погибнет, и платить неустойку не придётся. Но пока это не случилось, он клал в карман изрядную надбавку к обычной цене перевозки — якобы за страховку.

Конечно, чаще всего лихие одиночки действительно кончают так же плохо, как в этом боевике. Но цену они успевают изрядно сбить.

Между тем объективные издержки борьбы с правоохранением достаточно велики, чтобы цену наркотиков приходилось поддерживать высокой. Если она падает слишком низко — вся налаженная система может заглохнуть.

Единственный способ предотвратить такой исход, нежелательный для всех участников рынка — подстёгивание спроса. В расширении рынка сбыта заинтересован любой торговец. Но если рынок искусственно ограничен государством — его расширение становится жизненно необходимо.

«Жизненно» не только для продавцов, но и для покупателей. На последних стадиях героиномании укол нужен чуть ли не каждые 4–5 часов. Если за распространителями наркотиков охотятся — нет никакой гарантии, что торговец найдётся в любой нужный момент. Стало быть, желательно, чтобы поблизости были другие наркоманы, у которых можно занять вожделенную дозу. В условиях принудительно ограниченного рынка едва ли не каждый наркоман старается его расширить, заразив своей пагубной страстью побольше знакомых.

Обычно для расширения рынка требуются изрядные усилия производителей: изучение потребностей, искусственное их формирование, реклама… Маркетинг наркотиков несравненно проще: дал несмышлёнышу первую дозу героина бесплатно — и он твой на все три–пять лет, что ему остались.

Впрочем, героина всё-таки многие боятся: как ни плоха нынешняя антинаркотическая пропаганда, но многие всё же достаточно умны, чтобы даже несмотря на неё понять опасность. Но если человек попробует что-то, не вызывающее необратимого привыкания, он может поверить, что и подлинные наркотики столь же безобидны. Закон, не отличающий коноплю от мака, резко повышает риск перейти черту, откуда нет возврата.

К счастью, люди в среднем умнее законов. Медицинская статистика указывает: почти каждый опиеман раньше пробовал коноплю. Но судя по той же статистике, лишь ничтожная доля любителей конопли переходит на мак.

Увы, среди законодателей — а главное, среди избирателей, чьё мнение они пытаются выразить — слишком немногие знакомы с экономическими законами, обращающими благие намерения в пагубные последствия.

А главное — сухо

Впрочем, даже совершенно не сведущим в теории доступны некоторые опыты, её подтверждающие. Например, легендарный «сухой закон» в Соединённых Государствах Америки, объявивший преступным распространение спиртного.

К моменту его введения уже был доступен опыт аналогичного запрета в России: с началом Первой Мировой войны имперская власть попыталась пресечь растрату сил и средств своих подданных. Последствия были неизбежны: усиленная контрабанда, массовое самогоноварение, подпольная торговля…

Увы, за океаном никогда не были склонны приглядываться к чужому опыту. Особенно к опыту страны, которую — несмотря на высочайшие в тогдашнем цивилизованном мире темпы развития — всё ещё считали варварской.

Вдобавок протестантские фундаменталисты, господствовавшие в политике СГА с момента образования страны, свято веровали: любое следование природе грешно, и человек обязан преодолеть любой грех — а если не преодолел, то сам виноват и навеки проклят. Убеждение, может быть, и благородное — но не способствующее принятию исполнимых законов.

Если же закон заведомо неисполним — он развращает всё общество, ибо наглядно доказывает, что исполнять законы вовсе не обязательно. В 1920-м, когда закон был принят, началось не только повальное распространение пьянства: ни до введения «сухого закона», ни после его отмены в СГА не пили так много, как во время его действия. Куда опаснее и долговечнее оказалось другое его последствие. Именно ради обеспечения этого пьянства сформировались первые в стране действительно массовые и хорошо выстроенные преступные организации. Причём то, что бандиты удовлетворяли всеобщий спрос, делало их в глазах общества не столько преступниками, сколько героями. Им прощались даже перестрелки с полицией (вообще на Западе не уважаемые: там представителям закона доверяют куда больше, чем у нас) и междоусобные войны, где гибли не только сами гангстеры, но и многие случайные свидетели.

К счастью, в конце концов здравый смысл возобладал. Фрэнклин Делано Рузвелт, вступив в 1933-м в должность президента, одним из первых указов отменил «сухой закон». Но было уже поздно. Преступные организации достаточно укрепились, чтобы найти себе новые источники дохода. Прежде всего — рынок тех наркотиков, которые даже железная воля Рузвелта не смогла легализовать.

Свисток в пользу нарушителя

В момент введения «сухого закона» наркомания нигде в мире не считалась действительно опасной — иначе, наверное, его авторы сосредоточились бы на её искоренении, а до спирта просто руки не дошли бы. Наркотики в СГА запретили скорее «за компанию» — по пути к запрету алкоголя Но после указа Рузвелта компания распалась. Алкоголь вернулся в легальное русло. Прочие же наркотики остались вне закона. И люди, обитающие там же, с радостью ухватились за новый способ заработка.

Более того, вся мощь правоохранителей, ранее распылённая по всему антиалкогольному фронту (то есть по всему населению страны), сосредоточилась на сравнительно небольшом участке. Барьеры заметно выросли. И в соответствии с законами экономики многократно выросла доходность дурманного рынка.

Теперь уже сами преступники оказались заинтересованы в том, чтобы их деятельность продолжала считаться преступной. Рассказывают даже (хотя по понятным причинам рассказы эти пока не нашли документального подтверждения), что во всём мире организованная преступность тратит на лоббирование антинаркотических законов даже больше, чем на лоббирование законов антиоружейных (как известно, рост владения оружием самообороны — прежде всего скрытого ношения пистолетов и револьверов — неизменно влечёт за собой падение уровня насильственной преступности, причём одновременно растёт доля преступников, застигнутых с поличным, среди убитых и раненых).

Экспорт наркомании

По мере ужесточения охоты на наркотики в СГА всё больше распространялась наркомания. В конце концов она достигла размаха, явно угрожающего стабильности всего общества. Людей, ни разу не сталкивавшихся с наркотиками, в стране почти не осталось. Соответственно и доля страдающих необратимой зависимостью возросла многократно.

Между тем в странах, не охваченных праведной паникой, наркотики вовсе не представляли столь же серьёзной опасности. Так, в Великобритании, чья культура лежала в основе американской, любой врач имел право выписать рецепт на наркотики даже заведомому наркоману, если всерьёз полагал, что без дурмана тому действительно не обойтись. И доля наркоманов никогда не была заметна на фоне прочих душевных расстройств. Да и преступлений на почве наркомании было ничтожно мало. А уж преступления ради денег на очередную дозу и вовсе были невероятной экзотикой: те гроши, которые стоили ампулы и порошки в любой аптеке, куда легче добыть сравнительно честным путём.

В 1950-е годы, переболев очередной волной гонения на коммунистов, власти СГА перебросили свой праведный гнев на наркоманов. Те стали массово перебираться через океан. Язык почти одинаковый, многие обычаи знакомы — а привычное зелье можно добыть без малейших проблем.

Организаторы антинаркотической кампании бурно вознегодовали: намеченные жертвы ускользают! Они надавили на Великобританию (к тому времени уже практически утратившую статус великой державы и зависимую от американской политики) и добились принятия там почти точной копии своих законов. Естественно, через пару лет британская наркомания росла американским темпом.

Наркоманы из обеих стран разбежались по государствам, где законы были разумнее. Гнев американских борцов следовал за ними. В считанные годы почти весь западный мир под давлением самой влиятельной его державы принял сверхжёсткие антинаркотические законы. И отрасль, ещё недавно мало кого интересовавшая (те же мак, кока, эфедра и конопля росли сами собою в количествах, вполне покрывавших скромный повседневный спрос), стала одной из крупнейших (и преступнейших) в мире. Да и смертность от наркотиков выросла многократно. Словом, дорога, вымощенная благими намерениями, в очередной раз привела туда же, куда вела на протяжении всей истории человечества.