Мысль Запада, насколько можно судить, достаточно быстро осознала фиктивность милленаризма (веры в приход 1000-летнего Царства), как такового.Тем самым менялось само понимание онтологического статуса человека: он признан открытым. А это значит, что индивидуальная и общественная жизнь не могут быть завершены (как обещает милленаризм) и принципиально не соответствуют каким-либо эсхатологическим расчетам, пророчествам, ибо у открытого онтоса нет последнего дня. Что тождественно признанию логической непостижимости человека и всего его устройства на земле.
В отличие от Запада, Россия продолжает оставаться психологически закрытой, как свойственно онтологии племенного мира. Именно в границах замкнутой общности (этнические и географические размеры здесь не имеют решающего значения) возникают и живут убеждения, будто есть некая истина, которую стоит лишь только отыскать, как разрешатся все загадки, исцеляются незаживающие раны. Это истина одна, и любые иные суждения ложны. Во многих изречениях русских религиозных мыслителей (как и большинства росссийских самодержцев) передано это архетипическое убеждение племенного общества: только мои взгляды истина, и она должна быть распространена повсюду.
Заметим, что любое племенное сознание – от ветхозаветного иудаизма до большевистского коммунизма – содержит в себе семена всемирности, мессианства и воображает жизнь устроенной на одной лишь истине, которая становится идолом. Она существует не в голове у человека (как более или менее точное отражение мышлением человека процессов действительности и человеческой жизни), а как некая самодавлеющая сущность, объективная и абсолютная, дающаяся миру, как правило, через некие откровения «богопомазанных» и тому подобных исключительных субъектов. Ей поклоняются, а не живут в согласии с нею, и она существует как объект ритуального поклонения. Всё остальное – исключительная ложь и происки Сатаны.
От социальной доктрины марксизма на Западе, как мы видим, отказались, поскольку развитие западного мира, как это видится сейчас, шло к преодолению племенной гносеологии. В племенной же России эсхатологический мессианизм этой теории пришелся по вкусу, ее милленаристский пафос звучал в унисон интимным чаяниям русского общества. Представление о себе, как о 2богом избранном народе», призвание которого нестир истину всему миру («спасти мир») до сих пор не изжито русскими –что и определяет –во многим – их проблемы в собственной психике, жизни, как и в отношении их к миру.
«Россия выстрадала марксизм» - эти слова Ленина справедливы куда больше, чем полагал их автор. Марксизм (мы здесь имеем в виду именно социальную. Его доктрину о построении коммунизма, а не ряд иных, подчас, выдающихся мыслей К. Маркса по философии, экономике, истории) и впрямь был учением страдания и воспринимался не логически, а эмоционально. Но стоило непредвзятому уму, свободному от племенных архетипов, найти для него его историческое место (как одной из многих исторических утопий) , беспристрастно подвергнуть его логическому анализу, и он быстро терял свою привлекательность. Не случайно, многие русские мыслители, увлекавшиеся им в юности, отказались от него в зрелые годы. За марксизмом (как и за фанатическим религиозным сознанием) идут ныне лишь одержимые, он стал верой, единственным бесспорным доводом которой оказывается страдание человека, чувство мирской несправедливости – которого, увы, всегдас избытком в нашем мире.
Отсюда марксизм (как и любая фундаменталисткая религия) будет всегда популярен в обществах, где полно несправедливостей.
