![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Когда рак на горе свистнет ....
В Ассоциации онкологов подсчитали: чтобы в России обеспечить всем раковым больным лечение в соответствии с мировыми стандартами, ежегодно в онкологию требуется вливать 435 миллиардов рублей.
Но сейчас идет обратный процесс. По словам члена общественного совета при Минздраве, председателя исполнительного комитета «Движения против рака» Михаила Дронова, расходы федерального бюджета на специализированную помощь, в том числе онкологическую, со 161 миллиарда рублей в 2012 году сократились до 72 миллиардов в 2015 году.
Рост цен на лекарства из-за падения курса рубля по итогам прошлого года составил 12 процентов. Хотя правительство на 16,3 миллиарда рублей увеличило дотации на закупку импортных препаратов, входящих в список госгарантий, однако, как отмечает профессор Елена Тельнова из Национального НИИ общественного здоровья имени Н.А. Семашко, этого недостаточно и онкобольные финансовых вливаний практически не почувствуют.
Кроме того, с 1 января российское здравоохранение почти полностью перешло на одноканальное финансирование. Все медучреждения, в том числе онкодиспансеры, должны содержаться только за счет средств фонда Обязательного медицинского страхования (ОМС).
Что говорят врачи по этому поводу?
"В рамках текущего финансирования существует несколько возможных вариантов развития событий или их «комбинация». Первый, во многом повторяющий опыт СССР, — попытаться воспроизвести максимум из возможного для избранных и при этом оставить большую часть людей даже без необходимого минимума. Второй — постараться сделать так, чтобы имеющийся ресурс был распределен максимально «равномерно» между гражданами страны с приоритетным финансированием тех методов лечения, где существует наилучшее соотношение затраты/эффект. Да, при этом не удастся добиться показателей тех стран, где медицина обеспечивается лучше. Но это позволит «минимизировать ущерб» — в рамках текущего финансирования спасти максимум жизней из возможного. То есть мы будем работать практически в условиях военно-полевой медицины. Если образно описать такой подход, то фиксированный условный бюджет в 1000 рублей вы могли поровну потратить на 50 больных с заболеванием Х, из которых лечение помогает 49, и на лечение 50 больных с заболеванием Y, при котором эффект имелся лишь у 10. Потом ваш суммарный бюджет уменьшили до 600 рублей. Что вы можете сделать в этой ситуации? Волей-неволей придется делать выбор. Но первый вариантпредставляется абсолютно бесчеловечным — там выбор осуществляется по критериям «избранности» пациента. В случае же «военно-полевой» медицины вы оставляете полное финансирование для тех, кто имеет максимальный шанс. То есть они получат свои 500 рублей, как и раньше. А вот вторую группу придется лечить за 100 рублей, используя более дешевую методику, которая будет помогать не 10, а двум или пятерым из пятидесяти".
"Все, что не приносит реальной доказанной пользы, должно быть безжалостно отброшено. У нас много вещей, которые делаются еще с советских времен и по привычке. Или с «жирных времен» по той же привычке. И они забирают на себя определенные ресурсы, которые можно было бы использовать лучше. В лечении, например, часто существуют несколько методов, имеющих одинаковую, либо близкую эффективность. Но один стоит, допустим, 500 долларов, другой — 300. При этом обоснованных доказательств, что один из них лучше, чем другой, кроме личной убежденности врача, нет. В условиях дефицита ресурсов, несмотря на чьи-то верования, нужно жестко выбрать то, что дешевле".
Опыт оптимальной «оптимизации», прошу прощения за тавтологию, в нашей клинике есть. Когда упал железный занавес, выживаемость в России при остром лимфобластном лейкозе у детей была 10 процентов. А в Европе — 80. Зарубежные протоколы лечения предусматривали как вполне адаптируемые в то время методики, так и «высший пилотаж» (трансплантацию костного мозга, тотальное облучение тела и т.д.), который после развала СССР для нас был недоступен ни технически, ни материально. Что было сделано? Взяли хорошо зарекомендовавший себя иностранный протокол. Убрали недоступные для наших условий вещи. Затем на базе имеющегося стандарта вместе с зарубежными коллегами написали свой. Обкатали в клинике, увидели сильные и слабые стороны. Поправили. И после этого распространили по всем клиникам в стране, которые занимались лечением этой болезни. Конечно, 80 процентов вылечившихся не удалось получить. Но спасли 75. А ведь можно было бы пойти по простому пути, как это и делалось в советские времена: грохнуть все ресурсы в одну центральную клинику. И обеспечить по полной программе лечение для 10 процентов «избранных», в то время как остальные 90 процентов имели бы прежний мизерный шанс советских времен. Хочется надеяться, что и сегодня онкология не пойдет по пути «все, но только для избранных».
См.: http://lenta.ru/articles/2015/02/17/rak/
Но сейчас идет обратный процесс. По словам члена общественного совета при Минздраве, председателя исполнительного комитета «Движения против рака» Михаила Дронова, расходы федерального бюджета на специализированную помощь, в том числе онкологическую, со 161 миллиарда рублей в 2012 году сократились до 72 миллиардов в 2015 году.
Рост цен на лекарства из-за падения курса рубля по итогам прошлого года составил 12 процентов. Хотя правительство на 16,3 миллиарда рублей увеличило дотации на закупку импортных препаратов, входящих в список госгарантий, однако, как отмечает профессор Елена Тельнова из Национального НИИ общественного здоровья имени Н.А. Семашко, этого недостаточно и онкобольные финансовых вливаний практически не почувствуют.
Кроме того, с 1 января российское здравоохранение почти полностью перешло на одноканальное финансирование. Все медучреждения, в том числе онкодиспансеры, должны содержаться только за счет средств фонда Обязательного медицинского страхования (ОМС).
Что говорят врачи по этому поводу?
"В рамках текущего финансирования существует несколько возможных вариантов развития событий или их «комбинация». Первый, во многом повторяющий опыт СССР, — попытаться воспроизвести максимум из возможного для избранных и при этом оставить большую часть людей даже без необходимого минимума. Второй — постараться сделать так, чтобы имеющийся ресурс был распределен максимально «равномерно» между гражданами страны с приоритетным финансированием тех методов лечения, где существует наилучшее соотношение затраты/эффект. Да, при этом не удастся добиться показателей тех стран, где медицина обеспечивается лучше. Но это позволит «минимизировать ущерб» — в рамках текущего финансирования спасти максимум жизней из возможного. То есть мы будем работать практически в условиях военно-полевой медицины. Если образно описать такой подход, то фиксированный условный бюджет в 1000 рублей вы могли поровну потратить на 50 больных с заболеванием Х, из которых лечение помогает 49, и на лечение 50 больных с заболеванием Y, при котором эффект имелся лишь у 10. Потом ваш суммарный бюджет уменьшили до 600 рублей. Что вы можете сделать в этой ситуации? Волей-неволей придется делать выбор. Но первый вариантпредставляется абсолютно бесчеловечным — там выбор осуществляется по критериям «избранности» пациента. В случае же «военно-полевой» медицины вы оставляете полное финансирование для тех, кто имеет максимальный шанс. То есть они получат свои 500 рублей, как и раньше. А вот вторую группу придется лечить за 100 рублей, используя более дешевую методику, которая будет помогать не 10, а двум или пятерым из пятидесяти".
"Все, что не приносит реальной доказанной пользы, должно быть безжалостно отброшено. У нас много вещей, которые делаются еще с советских времен и по привычке. Или с «жирных времен» по той же привычке. И они забирают на себя определенные ресурсы, которые можно было бы использовать лучше. В лечении, например, часто существуют несколько методов, имеющих одинаковую, либо близкую эффективность. Но один стоит, допустим, 500 долларов, другой — 300. При этом обоснованных доказательств, что один из них лучше, чем другой, кроме личной убежденности врача, нет. В условиях дефицита ресурсов, несмотря на чьи-то верования, нужно жестко выбрать то, что дешевле".
Опыт оптимальной «оптимизации», прошу прощения за тавтологию, в нашей клинике есть. Когда упал железный занавес, выживаемость в России при остром лимфобластном лейкозе у детей была 10 процентов. А в Европе — 80. Зарубежные протоколы лечения предусматривали как вполне адаптируемые в то время методики, так и «высший пилотаж» (трансплантацию костного мозга, тотальное облучение тела и т.д.), который после развала СССР для нас был недоступен ни технически, ни материально. Что было сделано? Взяли хорошо зарекомендовавший себя иностранный протокол. Убрали недоступные для наших условий вещи. Затем на базе имеющегося стандарта вместе с зарубежными коллегами написали свой. Обкатали в клинике, увидели сильные и слабые стороны. Поправили. И после этого распространили по всем клиникам в стране, которые занимались лечением этой болезни. Конечно, 80 процентов вылечившихся не удалось получить. Но спасли 75. А ведь можно было бы пойти по простому пути, как это и делалось в советские времена: грохнуть все ресурсы в одну центральную клинику. И обеспечить по полной программе лечение для 10 процентов «избранных», в то время как остальные 90 процентов имели бы прежний мизерный шанс советских времен. Хочется надеяться, что и сегодня онкология не пойдет по пути «все, но только для избранных».
См.: http://lenta.ru/articles/2015/02/17/rak/
no subject
и весело заодно.